Начало пути - Игорь Алмазов

переглянулись, один шепнул что-то другому и оба ухмыльнулись. Проверять догадку мне не требовалось. Слава подлекаря, что валится с ног при виде крови, шла впереди меня по всему кораблю.

Ничего. Репутацию буду исправлять делом, при первом же случае.

Я встал у борта, всей грудью вдыхая морской воздух. Что ни говори, приятно снова дышать без клокотания в груди. Хоть я и в новом веке, но всё же… Я снова молод! Ещё не здоров, но скоро буду.

И снова в медицине. Как о том и мечтал.

И тут рядом оказался человек, шагов которого я не услышал. Даже странно, как он смог подойти по кораблю настолько бесшумно.

Я оглядел его. Лет сорока, в статском платье с безупречно белыми манжетами, среди корабельной смолы неуместно чистый человек. С обманчиво мягким взглядом.

— На ногах, Андрей Ильич, — проговорил он вполголоса, глядя на рейд, а вовсе не на меня. — И славно. Как оправитесь совсем, сыщете меня на берегу. Надобно докончить, о чём уговаривались. Вы ведь помните наш уговор?

Он повернул голову и заглянул мне в глаза. Я промолчал и взгляда не отвёл. Молчание он принял за ответ, чуть поклонился и пошёл к забортному трапу, также бесшумно.

А у меня в памяти новой вспышкой всплыло воспоминание. Трактирный кабинет. Этот самый человек двигает через стол бумагу и перо. Рядом лежит стопка ассигнаций. Другими словами, местные бумажные рубли.

Так, и что же это может значить? За что он платил моему предшественнику?

— Прошка, — тихо спросил я, когда статский окончательно скрылся за бортом. — Это кто таков?

— А бес его знает, — Прошка перекрестился. — Из конторских каких-то. Он, покуда вы в беспамятстве лежали, дважды приходил. Всё справлялся, скоро ли очнётесь. Сядет подле койки и глядит. Мне аж не по себе делалось.

Так, интересно. У нас с ним есть уговор, который я не помню. Зато помню какие-то деньги и подписание документа.

И человек заинтересован во мне настолько, что приходил смотреть на моё бесчувственное тело. Это всё было не к добру. Придётся с этим разобраться, и чем раньше, тем лучше.

Только осторожно. Сперва пойму, что за уговор и чем он мне грозит. Потом решу, как из него выбираться.

* * *

Вниз в душный лазарет мне пока не хотелось, и я решил ещё ненадолго остаться на баке, на бухте каната. Пришлось отдельно упрашивать Прошку, сильно волновавшегося за моё состояние.

Солнце садилось за Кронштадт, по рейду зажигались первые огни, склянки отбили свои полчаса. Голове полегчало, и впервые за два дня я сидел спокойно.

Думал я про капитана.

Головнин. В прошлой жизни я запоем читал историю мореплавания, вместе со всей историей своего ремесла, и Василия Михайловича знал заочно и давно. Капитан, уже обошедший полсвета на шлюпе «Диана». В войну с Англией его судно арестовали у мыса Доброй Надежды, и он год с лишним выжидал, а потом увёл шлюп из-под носа у целой эскадры. Потом два года японского плена, из которого до него ни один европеец живым не выходил. Он вышел, да ещё и книгу написал, которую прочла вся грамотная Россия. Моряк с ледяной головой. В моё время про таких снимали кино.

И у этого человека сейчас лежит на столе рапорт о моей непригодности.

Я усмехнулся, и принялся обдумывать свои плюсы и минусы в нынешнем положении.

Минусов довольно много. Тело недоучки с испорченной славой. Начальник, который мечтает от меня избавиться и взять на моё место некоего Скородумова. Рапорт у капитана о моей непригодности. Чужой уговор с непонятными пока что деньгами и бумагой. И месяц с небольшим до выхода в море.

Плюсов меньше, но они весомее. Молодые здоровые руки. Пятьдесят лет хирургии в моей голове. И знание, которого нет ни у кого ни на этом корабле, ни на всей планете. Я знаю про невидимую заразу в грязной воде и на грязных руках. Знаю, отчего гниют раны и как этого не допустить средствами, которые найдутся в любом порту.

Для этой эпохи такое знание дороже золота. Только отдавать его придётся очень осторожно, иначе вместо славы можно получить смирительную рубаху.

Теперь главный вопрос. А нужно ли мне вообще это плавание?

Ответ очевиден, нужно. Кругосветный вояж здесь дело государево. О таких походах докладывают императору, участников по возвращении представляют к чинам и наградам. На берегу моя судьба упирается в аттестацию Ивана Ивановича, который скорее удавится, чем допустит меня к повторному испытанию.

В море над нами обоими стоит Головнин. Два года плавания дадут мне практику и выслугу, да сверх того шанс на представление, против которого не устоит никакая академическая конференция. На берегу я недоучкой буду до самой старости. С корабля я могу вернуться лекарем, с классным чином, с именем.

А дальше поглядим, как высоко пускают в этой империи людей, которые умеют то, чего не умеет никто!

Расчёт сошёлся с желанием. Мне нужен этот корабль и мне нужно это плавание. И значит, нельзя позволить себя списать.

Оставалась мелочь. Придумать, как доказать пригодность, если к больным меня не подпускают на пушечный выстрел.

С этой мыслью я и собрался вниз, спать.

Но не успел.

Из глубины корабля внезапно долетел страшный крик на одной высокой ноте, с хрипом на вдохе.

Следом затопали, забегали, загремело железо. Чей-то бас рявкнул про тали и про бочку. Ноги снесли меня с канатной бухты сами, раньше, чем голова успела спросить, куда это мы собрались.

У люка меня перехватил Прошка, бледный, с круглыми глазами.

— Бочку на талях спускали, сорвалась! Фёдорову ногу придавило! Кость наружу торчит, я сам видал! Андрей Ильич, куда вы, вам же нельзя!

Мимо меня к трапу уже спешил Иван Иванович с сундучком под мышкой, на ходу командуя кому-то вниз.

— Жгут вяжи выше колена! Нож готовь и пилу! Отнимать будем, покуда антонов огонь не занялся!

Антонов огонь. Гангрена, привычно перевёл я сам себе. Боятся они её правильно. Только ответ у здешней медицины один на всё, и это пила.

Я перегнулся через комингс. Внизу, в полутьме, возились люди над лежащим, и оттуда раздавались его крики. Голос молодой, сильный. Кричит громко, стало быть, в сознании и кровью не истёк. Крупные сосуды целы.

Открытый перелом голени, судя по словам Прошки. Я таких собрал за жизнь не одну сотню и знаю в этой голени каждый сосуд. Репозиция, шина, чистота, спирт, покой, и через полгода парень будет ходить. А пила по живому в грязном трюме убьёт его вернее всякой гангрены. Если