Дризелла - Дэя Лим

К маман приблизилась ее заклятая подруга — графиня Торрингтон:

— Дорогая, чудесно выглядишь! И твои прелестные дочки. Какое милое платье, Дризелла.

Я тут же покраснела — мне нечасто делали комплименты.

— Ты уже слышала? Я была в выходные в имении герцогини Ратленд, и она поделилась со мной свежими сплетнями. Представляешь — во дворце готовятся дать бал! И не просто бал! Они хотят пригласить всех знатных девиц королевства! Разве это не восхитительно?! О-ох, как же я жалею, что у меня одни сыновья. Бал для всех девиц. Дело явно в наследнике престола — говорю тебе — принцу ищут невесту, и ею может стать любая знатная дама, даже одна из твоих дочерей, — графиня кивнула в нашу сторону, улыбнувшись, но мама будто бы не разделяла ее восторгов:

— Это пока еще только сплетня, дорогая; может, они пригласят только пэров или вообще никакого бала не будет.

Однако позже мама отказалась от своих слов, поскольку ее вторая близкая подруга — маркиза Аргайл, по совместительству хозяйка бала и главная сплетница высшего света, — поделилась новостью о том, что король заказал портрет принца у знаменитейшего мастера Европы — Ганса Ван Дейка. Того самого, написавшего портреты половины монарших семей в мире. Казалось бы, ничего удивительного — просто очередной портрет принца, но новость взбудоражила умы светских завсегдатаев:

— Говорят, он уже приступил к работе!

— А вы знаете, в каком костюме позирует принц?

— Уверена, что он будет в зеленом бархатном жакете, ну, может, и не в нем, но обязательно в чем-то зеленом — ведь этот цвет подчеркивает удивительные глаза его высочества.

Не только костюм принца взволновал общество. Вот уже несколько лет среди дворян не утихали сплетни по поводу женитьбы наследника престола. И портрет, исполненный кистью известного живописца, — верный признак того, что король надумал-таки женить сына. Копии портрета разлетятся по свету, ко всем дворам монарших особ, у которых имеются дочери подходящего возраста.

— Давно пора! — изрекла матушка, когда маркиза заикнулась об этом. — Крепкая наследственность — вот основа монархии. Принцу необходимо обзавестись собственными наследниками.

— Конечно, хотя, признаться, я немного расстроена тем, что король не воспринимает наших дочерей как достойные кандидатуры на роль королевы. Это немного обидно, ведь его жена была графиней. Это давало надежду всем матерям королевства… ну, ты понимаешь? Твои дочери, наверно, расстроены? Я слышала, что дочь герцога Ратленда, едва узнав о портрете принца, лишилась чувств прямо посреди бала. Бедняжка. Она так надеялась! Многие думали… но что теперь об этом говорить?

Я не особо вслушивалась в щебет маркизы, но ее пассаж о нашем с Анастасией расстройстве меня позабавил. Нет, возможно, дочь герцога и верила, что сможет стать королевой (я слышала, что она — настоящая красавица), но мы с сестрой не были представлены ко двору и даже не видели принца вживую. Поэтому — никакого расстройства! Пусть принц возьмет в жены хоть заокеанскую дочь вождя. Меня это не волнует.

Тут я увидела в толпе Грегори — вечер сразу стал приятнее. С мистером Грегори Пенроузом я впервые встретилась на приеме у маркизы Хартфорд. Его посадили по левую сторону от меня, и весь ужин Грегори пытался вести светскую беседу. Проблема была в том, что семья мистера Пенроуза была хоть и весьма небедной, но абсолютно лишенной хоть каких-либо связей с дворянством вплоть до прошлого лета, когда его сестра вышла замуж за баронета. Это дало шанс войти в общество, и, хотя Грегори получил хорошее образование, включая танцы, поэзию, греческий язык и латынь, манеру общения светских франтов он не усвоил. Поэтому вместо хитросплетения туманных предложений и двусмысленностей бального флирта он беседовал со мной на темы, которые казались ему интересными: торговля шелком и любимые книги. И это было прекрасно!

Сомнительные манеры мистера Пенроуза, как сказала мама, меня не волновали: он говорил со мной как с другом — прямо и открыто. То, что он интересовался, что я скажу в ответ, было как глоток свежего воздуха. И пусть он не знатен, зато его семья была богата; думаю, даже матушка осознавала, что мистер Грегори Пенроуз — неплохая партия, а уж его семья точно была бы рада породниться с дочерью графа.

Самого Грегори нельзя было назвать красавцем в том смысле, какой свет вкладывал в это слово: черты его лица были простыми, чуть грубоватыми, а светло-карие глаза смотрели не с надменной холодностью, а внимательно и с участием. Шатен, невысокий, крепкий — в нем чувствовалась какая-то приземленная основательность, которую мама с лёгким пренебрежением называла «крестьянской фигурой». Но разве я сама была изящной нимфой, что украшает альбомы художников? Нет. И эта наша неидеальность странным образом нас сближала.

С Грегори было легко, свободно, будто рядом с ним можно было не притворяться, не подбирать слова, не прятать неловкость за отточенными манерами. А когда он улыбался — каждый раз, стоило нам встретиться, — в его улыбке было столько искренней радости, что моё сердце невольно отзывалось тем же теплом. Казалось, сама судьба нарочно подкидывала нам эти встречи: то на прогулке, то на приёме, где мы умудрялись найти тихий уголок, то в магазине сладостей, даже в лавке модного платья, куда он зашёл по делам отцовской фирмы.

В настоящий момент Грегори разговаривал с каким-то джентльменом возле камина, и, поскольку матушка отвлеклась, приветствуя виконтессу Честертон, я решила не упускать возможности подойти поздороваться с ним:

— Добрый вечер, господа! Мистер Пенроуз, не знала, что вы посетите сегодняшний прием; ваша сестра говорила, что вы вернетесь из Бембриджа только в конце месяца.

Он сразу же повернулся ко мне и улыбнулся — никакой светской маски, никакой натянутой любезности:

— Здравствуйте, леди Тремейн, как всегда, счастлив встретить вас. Мне удалось вырваться пораньше — не хотелось пропускать столь грандиозный прием.

Сегодняшний вечер ничем не выделялся среди прочих светских раутов: те же лица, те же разговоры, тот же тяжелый аромат духов, оседавший в воздухе, словно пыль. Но всякий раз, когда Грегори рассказывал о подобных приемах, они обретали в его устах совершенно иной оттенок: «Музыканты превзошли сами себя! — так и слышался мне его воодушевленный голос. — Я словно побывал в райских кущах! А ужин — изысканное вино и превосходное мясо, оно буквально таяло во рту! Ах, вечер леди Уотридж был само совершенство!»

Тогда как я помнила совсем другое: душную тесноту зала, едкие мамины замечания насчёт