Северный ветер - Алекс Крэйтон

— Дзимитори-доно, — произнёс даймё, когда Дмитрий, войдя, опустился на колени в центре зала и коснулся лбом циновки, как того требовал обычай, — два года назад, на горной дороге, ты, не будучи воином, взял в руки чужой меч и защитил своего господина ценой собственной крови. Год назад, в ущелье на южной границе, твои руки и твой разум спасли жизни сотен моих людей и само существование моего дома. Я долго думал, чем можно отплатить за подобную службу, и решил, что есть лишь одна достойная мера. — Он сделал паузу, обвёл взглядом застывший в молчании зал и продолжил, чуть повысив голос, чтобы слышали все: — Отныне ты не асигару и не простой мастеровой на службе моего дома. Отныне ты — самурай клана Сакакибара, со всеми правами и обязанностями, какие налагает на человека это звание.

По залу прошёл сдержанный, но явственный шум — кто-то из старших воинов подался вперёд, кто-то обменялся быстрым взглядом с соседом, но открытого недовольства не последовало: слишком многие из присутствующих сами видели чужеземца в деле, слишком свежа была память о рухнувшей горящей башне, которую он направил точно на головы наступавшему врагу, о редуте из тел, что он предложил сложить на пути отчаявшегося противника, когда иных средств удержать стену уже не оставалось.

Сигэнорри развернул белую ткань, и в его руках блеснули два меча — длинный и короткий, дайсё, как называли эту пару в этой стране, — оба в новых, ещё не потемневших от времени лакированных ножнах глубокого тёмно-синего, почти чёрного цвета, с оправой из чёрной кожи и серебряными деталями, изображавшими три перекрещенные стрелы — герб дома Сакакибара. Клинки, как Дмитрий узнал позже от самого Кадзуо, были выкованы по особому заказу мастером Канэюки, чья кузница славилась в этих землях едва ли не третье поколение, и на хвостовиках обоих клинков, под самой рукоятью, была выбита памятная надпись — имя нового владельца, записанное японскими знаками, приблизительно передающими звучание «Дзимитори», и краткая фраза, которую Феррейра, стоявший неподалёку, перевёл ему позже шёпотом: «Верность крепче стали, дерево держит крышу дома».

— Прими это, Дзимитори-доно, — произнёс Сигэнорри, — как знак того доверия, что я испытываю к тебе, и как напоминание о том, что теперь твоя жизнь принадлежит не только тебе, но и твоему господину, и твоему новому имени.

Дмитрий, ощущая, как деревенеют от волнения пальцы, принял оба меча двумя руками, как учил его в своё время Феррейра, и, поклонившись так низко, как только позволяла спина, произнёс положенные слова благодарности — те немногие фразы на правильном, отточенном за два года языке, что он заучил заранее, страшась запнуться в такую минуту. Заткнув мечи за пояс — длинный чуть повыше, короткий чуть ниже, как того требовал обычай, — он поднялся с колен уже другим человеком, и весь зал, глядя на него, казалось, тоже это почувствовал: тишина, повисшая на миг после его слов, была тишиной не недоверия, а признания.

С этого дня Дмитрий более не отпускал волосы свободно, как то позволял себе прежде, оправдываясь неумением местных цирюльников управляться с непривычной для них густой и жёсткой чужеземной шевелюрой: теперь он, как и полагалось человеку его нового звания, брил лоб и часть темени, оставляя длинные волосы на затылке и висках, какие ему заплетали в тугой узел — мотодори, — смазывая маслом камелии для блеска и опрятности. Лицо своё он также стал брить дочиста, отказавшись от той жидкой бородки, что успела отрасти за время его жизни на этом берегу, — и теперь, глядясь в бронзовое зеркало по утрам, с трудом узнавал в этом гладковыбритом, с высоким выбритым лбом и тугим узлом волос человеке того кем он был раньше— Дмитрием Волковым.

Одеваться ему теперь полагалось соответственно новому положению: повседневное платье осталось скромным, но для торжественных случаев, для поездок ко двору, для приёмов в замке Сигэнорри распорядился сшить ему кимоно из плотного тёмно-синего шёлка, почти индиговое, с едва заметным на просвет узором из тонких волнистых линий, напоминавших течение реки, — а на спине, между лопаток, там, где полагалось носить фамильный герб, золотой и чёрной нитью были вышиты три перекрещенные стрелы дома Сакакибара, те же самые, что украшали и его новые мечи. Пояс-оби, широкий, тёмно-серый, был завязан особым, положенным для самурая узлом, а поверх кимоно в холодное время он носил накидку-хаори того же тёмно-синего оттенка, с той же вышивкой на спине и рукавах. Он и сам не сразу привык к тому, насколько тяжелее и одновременно строже сидела на нём эта одежда в сравнении с прежним простым хлопковым платьем ремесленника, — шёлк холодил кожу иначе, скользил по телу с непривычным шелестом, а многослойность облачения заставляла держать спину прямее, шаг — медленнее и весомее, чем прежде.

Перемена эта отразилась и на том, как теперь встречали его в округе. Крестьяне и мелкие ремесленники, что прежде, завидев его, лишь коротко кивали или кланялись с той же простой сердечностью, с какой кланяются соседу, теперь при встрече склонялись едва ли не до земли, застывая в поклоне до тех пор, пока он не проходил мимо, — и он, помня наставления Феррейры и Кадзуо о том, сколь многое в этой стране решает не сказанное, а именно исполненное с точностью движение, отвечал им коротким, надменным, чопорным кивком, держа при этом левую руку на рукояти длинного меча, как то полагалось человеку его звания. Порой, вспоминая старого Гэндзо или иных крестьян, с которыми когда-то сиживал у одного костра на равных, Дмитрий чувствовал внутри всё тот же горький укол неловкости, что и год назад, — но теперь укол этот стал глуше, привычнее, вплетённым в саму ткань его новой, ежедневной жизни, а не саднящей раной, как прежде.

За эти же два года дом Сакакибара несколько раз отправлял посольства в столицу, и Дмитрий неизменно оказывался в свите Сигэнорри — то как советник по делам укреплений, то просто как тот самый диковинный чужеземный самурай, о котором при дворе уже успели сложить не одну байку. Каждая из этих поездок в Эдо приносила Дмитрию всё более отчётливое понимание того устройства двойной власти, о котором предупреждал его Феррейра: в самом Эдо, в огромном, вечно перестраивающемся замке с его высокими каменными стенами и золочёными коньками крыш, правил теперь молодой сёгун Токугава Хидэтада —