Северный ветер - Алекс Крэйтон

человек более сдержанный и осторожный нравом, нежели его прославленный отец, окружённый собственным двором и собственными советниками, — но истинные, самые важные решения по-прежнему принимались куда южнее, в замке Сумпу, где доживал свои деятельные годы отставленный, но по-прежнему всевластный Огосё, старый Токугава Иэясу.

Аудиенции в обоих дворах строились по схожему церемониалу, хотя и с заметной разницей в оттенках. В Эдо Дмитрия и сопровождавшего его Сигэнорри проводили через анфиладу залов ожидания, устланных татами и разделённых расписными раздвижными перегородками, на которых искусные придворные живописцы изображали то сосны, склонившиеся под тяжестью снега, то журавлей, взлетающих над волнами, — и в каждом из этих залов приходилось ждать своего часа, подчиняясь строгой очерёдности приёма, определяемой не столько важностью дела, сколько знатностью просителя. В главном зале для аудиенций, куда их наконец приглашали, потолок терялся в полумраке высоко над головой, а массивные деревянные колонны, покрытые чёрным лаком, были инкрустированы тонкими медными пластинами; вдоль возвышения, на котором восседал сёгун, стояли ширмы, покрытые сусальным золотом, отражавшим неверный свет масляных светильников так, что казалось, будто сам воздух в зале густо позолочен. В Сумпу же, у Огосё, обстановка была скромнее, теснее, по-домашнему обжитой — сказывались годы, когда старый правитель, освобождённый от тягот протокола, предпочитал беседовать с гостями чуть ли не по-соседски, за чашкой чая, среди полок с любимыми книгами по соколиной охоте и военному делу, — но именно оттого, как заметил Дмитрий, беседы эти были для просителей куда опаснее церемонных приёмов в Эдо: расслабленность старого правителя была обманчива, а вопросы, что он задавал вскользь, между глотками чая, требовали не меньшей осторожности в ответах, чем самый строгий допрос перед троном.

Именно в один из таких визитов в Сумпу, минувшей осенью, Дмитрию вновь довелось предстать перед Верховным правителем — теперь уже перед самим Огосё, обосновавшимся в своём тихом, но куда более влиятельном, чем казалось со стороны, уединении. Старик, чьи виски за прошедшие годы окончательно посеребрились, а острый взгляд из-под тяжёлых век не утратил ни капли прежней проницательности, долго расспрашивал его через Феррейру, ( хотя он и так неплохо уже сам говорил и понимал японский, но многие технические тонкости оборотов речи не до конца ещё были им освоены, поэтому помощь священника была очень кстати)о новых укреплениях, возведённых на границе владений Сакакибара после осады, о том, каким образом чужеземцу-плотнику удалось придумать разборные, легко уничтожаемые в случае нужды мосты, способные в считаные минуты обрушиться под ногами наступающего неприятеля, и о том, что за хитрость позволяет некоторым из его новых сторожевых башен выдерживать сотрясения земли, от которых рушились куда более старые и, казалось бы, надёжные постройки.

— Мне рассказывали, — произнёс Огосё, когда Дмитрий закончил объяснять принцип гибкого, подвижного соединения балок в основании башен, позволяющего всей конструкции слегка «гулять» при подземных толчках, вместо того чтобы жёстко сопротивляться им и в итоге разрушаться, — что в твоей далёкой северной стране плотники строят иначе, чем у нас, и что в этих различиях кроется немалая польза. Признаться, я удивлён не меньше, чем два года назад мой сын, услышав о твоих укреплениях на юге. Мало кто из чужеземцев, приходящих к нашим берегам, приносит с собой нечто большее, чем товар для продажи или слово чужого бога для проповеди. Ты же, кажется, принёс с собой ремесло, способное сохранить жизни моих подданных при землетрясении так же верно, как твои стены сохранили их при осаде.

Слова эти, переданные Феррейрой почти дословно, наполнили Дмитрия сдержанной, тщательно скрываемой гордостью, — и, как выяснилось уже в тот же вечер, не остались пустой похвалой: Огосё, посовещавшись с Сигэнорри, выразил желание, чтобы даймё вместе со своим необычным вассалом провёл в его владениях, на сей раз в самом Эдо, при дворе молодого сёгуна, несколько месяцев кряду, дабы новые познания чужеземца в строительном деле могли послужить не только далёкой южной границе одного дома, но и всей стране в целом.

Так Дмитрий с Сигэнорри и небольшой частью его свиты оказались на всю зиму поселены в одном из внешних дворов эдоского замка, в скромном, но добротном доме, отведённом почётным гостям сёгуната, — с собственным садиком, крытой галереей и мастерской, наспех обустроенной для чужеземного мастера тут же, во дворе, из привезённого с собой инструмента. Именно здесь, за эти месяцы, познания Дмитрия оказались особенно востребованы: он консультировал городских плотников и инженеров сёгуната по вопросам укрепления фундаментов при частых в этих краях подземных толчках, предложил усовершенствовать конструкцию сторожевых башен на въездных заставах, сделав их каркас более податливым в основании и оттого менее подверженным обрушению как при землетрясении, так и при обстреле, а также разработал для одной из пограничных застав чертёж лёгкого разборного моста через горную речку — моста, что мог быть в считаные минуты приведён в негодность защитниками, стоило лишь выбить несколько ключевых опорных клиньев, и с той же быстротой восстановлен вновь, когда опасность минует. Чиновники сёгуната, поначалу взиравшие на чужеземного самурая с вежливым, но нескрываемым недоверием, к исходу зимы уже сами искали случая перемолвиться с ним словом, а один из старших плотничьих мастеров эдоского замка, суровый старик по имени Тюдзаэмон, проработавший на дом Токугава не одно десятилетие, однажды, после долгого, придирчивого осмотра одной из построенных под руководством Дмитрия конструкций, коротко произнёс: «Не по-нашему сделано, но крепко», — и в устах этого немногословного мастера подобная похвала значила больше, чем самые пышные придворные речи.

Чтобы скрасить Дмитрию долгую зимнюю разлуку с домом и не дать тоске по оставленной усадьбе помешать его службе, Сигэнорри, распорядился привезти в Эдо и О-Тиё вместе с детьми. Известие об этом застало Дмитрия врасплох: он давно уже перестал надеяться, что подобная милость может коснуться его, простолюдинки, взятой в его дом ещё в те времена, когда сам он был лишь безродным чужеземным ремесленником, — но даймё, как видно, счёл, что спокойствие духа его ценного мастера стоит подобных хлопот.

Встреча их произошла спустя почти два месяца зимней разлуки, в небольшом внутреннем дворике отведённого им дома, засыпанном первым, ещё не слежавшимся снегом. О-Тиё, укутанная в тёплое стёганое кимоно, застыла на миг у порога, будто не веря собственным глазам, а затем, позабыв о всякой положенной сдержанности, бросилась к нему через двор, оскальзываясь на свежем снегу, — и Дмитрий, поймав её в объятия, впервые за долгие месяцы почувствовал, как отпускает грудную клетку та тяжесть, что копилась в ней всё время придворной жизни, полной поклонов, расчёта и вечной настороженности. За минувшие