Северный ветер - Алекс Крэйтон

два года она заметно переменилась: то робкое, безответное существо, каким она пришла в его дом, когда-то по воле Сигэнорри, давно уступило место женщине, привыкшей вести хозяйство самурайского дома, привыкшей и к тому особому вниманию, что оказывал ей теперь он сам, — не как хозяин служанке, а как человек, которому она стала по-настоящему необходима.

— Я боялась, что ты забудешь меня среди всей этой роскоши и всех этих важных господ, — призналась она ему в первый же вечер, когда дети, набегавшись по незнакомому дому, наконец уснули в соседней комнате.

— Как я мог, О-Тиё, — ответил он, привлекая её к себе. — Ты — то немногое в этой стране, что осталось неизменным всё это время, пока менялось абсолютно всё вокруг меня.

Она не ответила словами, лишь прижалась крепче, — но Дмитрий, зная её уже достаточно хорошо, чувствовал, как за эти два года в ней самой окрепло нечто, чего прежде, быть может, не было вовсе: не просто привязанность обездоленной женщины к своему покровителю, а то подлинное, глубокое чувство нужности, которое рождается только тогда, когда человека действительно ждут, действительно замечают его отсутствие и радуются его возвращению не из страха или расчёта, а по одной лишь простой человеческой причине. Дети её — те самые робкие, испуганно жавшиеся по углам малыши, какими Дмитрий помнил их по первым месяцам совместной жизни, — за эти два года и вовсе перестали видеть в нём чужого: они бежали к нему через двор с той же непосредственной радостью, с какой бежали бы к родному отцу, забирались к нему на колени во время редких вечеров отдыха и вовсе не смущались ни его чужеземного лица, ни странного, режущего слух акцента, всё ещё различимого в его японской речи. Старшая девочка, за прошедшую зиму заметно подросшая, уже вовсю щебетала ему о своих детских премудростях, а младший мальчик повадился таскать в мастерскую обрезки дерева, оставшиеся после его работы, старательно пытаясь вырезать из них что-то своё неумелым маленьким ножом, какой Дмитрий подарил ему по такому случаю, наказав пользоваться им только под присмотром взрослых.

Глядя по вечерам на эту случайную, но всё крепче связывающую его с этим миром семью, Дмитрий порой ловил себя на мысли, что тот мир оставленный им в прежней жизни, становится всё дальше, словно его накрывало густым туманом в каком можно было увидеть только очертания; всё дальше отступал, куда-то на самое дно памяти, становясь скорее преданием о самом себе, чем подлинным воспоминанием. Он не знал, вправе ли был чувствовать себя счастливым в этой новой, чужой, но всё более обжитой жизни, — но, укладываясь спать в ту зимнюю ночь, слыша ровное дыхание уснувшей рядом О-Тиё и тихое сопение детей за тонкой стеной, он с ясностью, какой прежде в себе не находил, понимал одно: путь гайдзина, начавшийся почти три года, с плавания его на спасательном плотике в открытом, бушующем, ночном море, какой привёл его не в пустоту чужого мира, а туда, где у него теперь были и дело, достойное всей его прежней жизни, и люди, ради которых стоило это дело исполнять как можно лучше.

Впереди, впрочем, его ждало ещё немало испытаний — весной Сигэнорри намеревался вернуться в свои владения, а вместе с этим возвращением, как чувствовал Дмитрий каким-то глубинным, ещё не осознанным до конца чутьём, приближалось и нечто иное, куда более грозное, чем зимние придворные хлопоты: тень большой войны, о которой пока лишь шёпотом говорили в коридорах Сумпу и Эдо, — войны, что рано или поздно должна была решить судьбу последнего оплота дома Тоётоми в осакском замке.

Глава 2

Хатамото

— Дзимитори-доно, я уж думала ты совсем забыл меня, за своими делами. — С притворной строгостью в голосе встречала О-Тиё припозднившегося домой Дмитрия. Но глаза её, ещё влажные от быстрых, украдкой смахнутых слёз, держали его нежный взгляд каким он смотрел на неё.

— Забыть тебя проще всего было бы там, откуда меня принесло сюда штормом, — ответил Дмитрий, посмеиваясь, отпустив её из своих объятий, таких непривычных выражений эмоций для коренных японцев. После опустился на корточки прямо в снег, раскрывая объятия навстречу подошедшим детям — степенному не по годам Кэнскэ, успевшему уже под присмотром одного из младших самураев свиты начать первые упражнения с деревянным мечом, и тихой, большеглазой Юки, всё ещё робевшей перед этим странным белокожим человеком, какой относился к ней лучше чем родной отец, какого она уже практически не помнила.

Та зима, что оставила эту снежную встречу во внутреннем дворике эдоского дома, тянулась после неё ещё добрых два месяца — и тянулась, надо признать, куда спокойнее и размереннее, чем можно было ожидать от жизни под кровом чужого замка, среди вечной суеты чиновников сёгуната. Дмитрий днями пропадал на объектах, где под его надзором перестраивались городские заставы, вечерами возвращался в отведённый им дом, где неизменно заставал О-Тиё за хозяйственными хлопотами, а детей — за уроками у приставленного к ним наставника; и мало-помалу теснота придворного этикета, поначалу пугавшая его сильнее любой осады, стала казаться почти привычной, вросшей в самый распорядок дн

. О-Тиё, приняв на себя заботу о небольшом хозяйстве, вновь обрела ту деловитую сноровку, которой славилась ещё в родовой усадьбе на юге, а сам Дмитрий, консультируя мастеров сёгуната по вопросам укрепления фундаментов и перестройки сторожевых башен, начал замечать, что чиновники, поначалу взиравшие на него с вежливым недоверием, всё чаще сами ищут случая перемолвиться с ним словом.

Так, в трудах и в тихом семейном довольстве, минула большая часть зимы — и, вероятно, минула бы вся она без остатка так же мирно, если бы не одно событие, случившееся уже ближе к её исходу и переменившее всю дальнейшую судьбу Дмитрия так круто, что даже видавший виды Феррейра, узнав о нём, долго не мог подобрать подходящих слов, прежде чем заговорить об этом со своим бывшим учеником.

Началось всё с посыльного, явившегося в отведённый Сакакибара дом промозглым утром в начале второго месяца, когда снег во дворе уже начал подтаивать грязными языками, обнажая прошлогоднюю жухлую траву. Посыльный, судя по гербу на его хаори — человек из ближайшего окружения самого сёгуна, — передал Сигэнорри свиток с приглашением явиться в замок Сумпу, к Огосё, причём не одному, а вместе с чужеземным вассалом, тем самым Дзимитори, о ком старый правитель, по слухам, отзывался в последнее время особенно благосклонно.

Дорога заняла