Бывает и хуже? Том 12 - Игорь Алмазов

— Ещё что?

— График смен, — Лена перевернула страницу. — На стене висел, в коридоре. Ночные расписаны на месяц вперёд.

Я повернул голову к ней.

— Точно ночные?

— Точно. С восьми вечера до восьми утра, фамилии. Я не всё успела, но там до тридцатого числа всё заполнено.

Завод не запущен. Они всё ещё собирают все разрешения и бумаги. А ночные смены уже есть.

— И последнее, — сказала Лена. — Это, наверное, ерунда.

— Говори.

— В раздевалке объявление висело о наборе, — она посмотрела в тетрадь. — Требуются лаборанты-химики с опытом органического синтеза. Зарплата от ста пятидесяти тысяч.

Это очень солидная сумма для Аткарска. И зачем им химик? Удобрения смешивают, их не синтезируют. Для смешивания нужен технолог и лаборант с техникумом.

— Лена, — сказал я. — Тетрадь никому не показывай. И не переписывай заново, набело.

Лена закончила читать, и отдала мне свои записи. Мы вернулись в больницу к пяти. Я отправился к себе в кабинет.

Почему молчит голос? Мне бы пригодились ещё какие-то подсказки о том, что вообще происходит.

Надо было решить ещё пару рабочих вопросов, и я отправился в приёмное отделение. Там суетился Шарфиков.

— Саш, ты вовремя, у меня тут что-то странное.

— Что такое?

— Парня двадцатилетнего направил с домашнего вызова. Не понимаю, что с ним, но что-то не так.

На кушетке в приёмном отделении действительно сидел молодой парень. Худой, в футболке, с дрожащими руками. И очень бледный.

— Как вас зовут? — спросил я.

— Артём. Артём. Вы это… там дверь, там за дверью, вы посмотрите, я не могу.

Речь сбивчивая, очень непонятная.

— Пульс сто сорок, — сказал Шарфиков. — Я мерил три раза. Давление сто пятьдесят на девяносто.

Я посветил фонариком в глаза. Зрачки были широкие, на свет не реагировали.

— Артём, вы спали когда последний раз?

— Не, я не спал, я не хочу, мне не надо, — он замотал головой. — Мне работать надо. Я работал.

Я взял его за руку. Кожа была сухая и горячая.

— Где вы работаете?

Он посмотрел мимо меня, на дверь.

— Там, — сказал он. — Ну, там.

Больше ничего внятного я не получил.

— Родители его сказали, что он просто переутомился, — сказал Шарфиков. — Мол учится заочно, работает.

Мидриаз, тахикардия сто сорок, гипертензия, третьи сутки без сна, тревога с идеями преследования, сухость во рту, тремор. Это не переутомление.

— Кровь, ЭКГ, глюкозу, электролиты, — сказал я. — И терапию симптоматически. Ночь пусть лежит здесь, никуда не переводите.

— Саш, а что это?

— Интоксикация, — отозвался я. — И из-за неё вегетативный криз. Изотонический раствор пусть в терапии не жалеют.

— Чем интоксикация?

— Не знаю, — честно сказал я. — Поэтому и не переводите.

Шарфиков кивнул и занялся оформлением, а я полистал журнал приёмного отделения. Нашёлся похожий случай, мужчина, тридцать один год. «Вегетативный криз». Тахикардия, тревожность, отпущен с рекомендациями.

Не нравится мне всё это…

Вернулся к себе, и меня сразу вызвал Кречетов. Я рассказал ему всё, что произошло на заводе, ничего не утаив.

Он слушал молча, ни разу не перебил.

— Александр Александрович, — сказал он. — Медосмотры нам нужны, это деньги в кассу и это законно. Акт точно подписывать не стоит. Никакой инспекции вы не проводили, у вас нет полномочий, и это ваша защита, а не их проблема.

— А второй?

— А второй мы даже не обсуждаем, — сказал Кречетов. — Я не подпишу, и вы не подпишете.

— Обоснование?

— Обоснование простое. Наш контракт на медотходы — это моя лицензия и моя подпись. Если через нашу машину поедет что-то не наше, отвечать буду я. А я в тюрьму не собираюсь.

Мы посидели молча. За окном проехала скорая, коротко мигнув мигалкой без звука.

— Юристу звонили? — спросил Кречетов.

— Сейчас позвоню.

Михаил Борисович взял трубку на третьем гудке. Я пересказал ему то же самое.

— Копии на руки не дали?

— Нет.

— Значит, договора не существует, — сказал он. — Юридически вы сегодня не видели никакого документа.

— Я его читал.

— Вы его читали, но подтвердить не можете. Запомнили название?

— «Договор на оказание услуг по транспортированию и утилизации отходов», — сказал я. — Пункт про долив к нашему рейсу.

— Так, — он что-то записывал. — Александр Александрович, сегодня же сядьте и напишите служебную записку на имя Кречетова. Своими словами, всё, что видели и слышали.

— Зачем?

— Затем, что через месяц это будет единственный документ, где всё зафиксировано вовремя, — сказал он.

— Сделаю.

— Схему я вам объясню, если хотите.

— Хочу.

— Медицинские отходы, класс Б, никто не проверяет по составу, — сказал Михаил Борисович. — Их не вскрывают, а только взвешивают и жгут. Или везут на полигон по накладной. Понимаете?

Я понимал.

— То есть в наш пакет можно положить что угодно.

— В ваш пакет можно положить что угодно, и никто никогда не узнает, — сказал он. — Это идеальный канал. И работает он в обе стороны, Александр Александрович. Не только на вывоз.

Я не сразу сообразил, что он имеет в виду. А когда сообразил, стало холодно в кистях.

— Вы про завоз.

— Я про завоз, — сказал он. — Ваша машина проезжает любые посты. Её никто не досматривает. Завтра я к вам приеду сам, а послезавтра на подписание пойду с вами.

Он положил трубку.

Я сразу же написал служебную записку. Писал сорок минут, от руки. Потом перепечатал. Отдал Кречетову под подпись в журнале входящих. Он подписал и убрал в сейф.

Вечером я сразу отправился домой. День был долгим, и поэтому просто хотелось отдохнуть и всё обдумать. Лиля весело рассказывала про дела в приюте, а я вспоминал разговор на заводе. Ночные смены, странное оборудование, химик…

Утром мой рабочий день начался со стоматологов, которые пришли ко мне в кабинет втроем. Кажется, они окончательно сдружились.

— Беда, Сань, — сказал Ренгачёв. — Компрессор сгорел ночью.

Я потёр глаза. Проблемы начали сыпаться одна за другой, как специально!

— Работать можете?

— На одном кабинете, — ответил Измайлов. — Там свой старый стоит, маленький. Он две установки не держит, только одну. А у