Сельский лекарь - Данил Чернов

Шипение в трубке перешло в прерывистый свист. Раздутый барабан на боку начал на глазах опадать, кожа сморщилась, обмякла. Корова протяжно, с хрипом втянула ноздрями воздух, вытянула морду и уронила отяжелевшую голову на солому, но в зрачках вместо смертной мути блеснул чистый живой свет. Пена из губ перестала сочиться. Животное шумно, благодарно всхрапнуло.

В сарае повисла гробовая тишина — слышно стало, как бьются о паутину мухи. Мужики у порога переглядывались, раскрыв рты. Хозяйка сползла по стенке на колени прямо в навоз и принялась истово кланяться.

Староста Корней сдернул с лысеющей головы овчинную шапку, скребанул затылок, подошел вплотную и носком ялового сапога толкнул мягкий, сдувшийся бок животного.

— Мать пречистая… — сипло выдавил старик, и в водянистых глазах его загорелся цепкий крестьянский расчет. — Дырку в живом пузе провертел, дудкой свистнул — и задышала? Без молитвы? Без куриной крови?

— Чистая механика, дед, — Алексей обтер перепачканные ладони жгутом сухой соломы и поднялся во весь рост. Дыхалка работала ровно, в висках не стучало. Тело наливалось упругой, непривычной силой. — Разрез дегтем замазать, древесной золой густо присыпать. Сутки корма не давать ни былинки. Поить чуть теплой водой с солью и ромашковым взваром понемногу. Завтра встанет.

Староста нахлобучил шапку обратно, сдвинул набекрень и зыркнул на притихшую толпу:

— А ну пошли вон отсюда, олухи! Матрёна, деготь тащи и золу из подпечья, слышала, что сказано? Живо, говорю, а то посохом огрею!

Когда зеваки с причитаниями и пересудами потянулись со двора, старик повернулся к Алексею, сощурился и ткнул окованым черенком в сторону сельской дороги:

— Пойдем-ка, лекарь. Горло промочим. Есть у меня разговор по хозяйственной части.

Они вышли на прогретую колею. Воздух звенел от сухого стрекота кузнечиков.

— Значит, лекарь по скоту, — протянул Корней, неспешно вышагивая рядом и мерно постукивая посохом о твердую глину. — Звать-то тебя как?

— Алексей.

— А по батюшке?

— Николаевич.

— Мудрено, — хмыкнул старик в бороду. — Будешь просто Алексей-лекарь. Руки у тебя, гляжу, не из гузна растут, кровищи и вони не пугаешься. Дело доброе. У нас в Белоречье сидит один пройдоха, зельями торгует, так он за козу дохлую три серебряка дерет, а толку с него — как с козла молока, прости господи. Намедни у кузнеца кобыла ожеребиться не могла, так он три круга вокруг нее с бубном прошел, кобыла и околела вместе с приплодом.

— Жеребенка выправлять руками надо, а не бубном звенеть, — сухо заметил Алексей. — Если ножками вперед пошел или шею заломило, никакой бубен плод не вынет.

Староста аж притормозил, посмотрел на него с нескрываемым уважением:

— Вот! И я кузнецу толкую: дурак ты кованый, Сидор! А он только сопли на наковальню роняет. Ладно. Ты куда путь держал-то, Алексей Николаич?

— Никуда не держал. Места у вас глухие, тихие. Думаю осесть, коли угол найдется.

Старик лукаво прищурил левый глаз, в седых усах мелькнула усмешка:

— Осесть, говоришь? Угол ему подавай… Угол нынче денег стоит, парень. Землица у нашего барона, дай бог ему здоровья, не пустует. Подати платить надо, общинный сбор, опять же за мост… Но есть у меня мыслишка.

Он указал посохом на дальний конец улицы, туда, где дорога уходила к пологому оврагу и пряталась под кронами вековых дубов:

— Видишь вон ту крышу за ручьем?

Алексей вгляделся. На взгорке, у самой стены дремучего бора, темнел пятистенок из толстых лиственничных бревен. Во дворе виднелся сарай, каменный мшаник и сруб колодезного журавля. Забор из жердей местами завалился, а на крыше между дранкой пробился бархатный зеленый мох.

— Дед Тихон там сидел, смолокур, — заговорил староста, понизив голос. — По осени преставился, царство ему небесное. Старый был, как пень болотный. Родни прямой не осталося, племяш в городе приказчиком служит, нос сюда не кажет, на кой ему эта изба сдалась? Дом общине отошел. Стоит, гниет помаленьку. А мне, как старосте, за него перед баронским тиуном ответ держать! Ежели дом до зимы без хозяина простоит — стропила поведет, печь отсыреет, а налог за пустошь с кого драть? С меня, что ли? Хрен им на воротник, чтоб шея не чесалась!

— И что ты предлагаешь, Корней Тимофеевич?

— А вот что, — старик встал перед Алексеем, наставив палец ему в грудь. — Избу я тебе отдаю. С сараем, огородом и правом брать валежник в барском лесу на две версты вокруг. Взамен уговор: крышу перебрать, плетень поднять, избу от красного петуха беречь. Это раз. Всю деревенскую скотину — от коров до гусей — берешь под свой глаз. Если отел, мор или копытная гниль — идешь и лечишь, без дураков. За труды берешь по совести: яйцами, хлебом, салом, чем бабы подадут, серебра драть не смей, народ у нас небогатый. Это два. А к покровским холодам сдашь мне на общинный склад мешок сушеных белых грибов и три кувшина брусничного взвара для баронского сборщика, чтоб бумагу выправил на вечное владение. По рукам?

Алексей усмехнулся. Старик торговался крепко, по-хозяйски, выжимая из каждого вершка пользу для деревни. Но условия были честными: крыша над головой, земля, законное место в общине и понятное ремесло.

— Не пойдет, дед Корней, — покачал головой Алексей.

Староста аж поперхнулся:

— Это с какого такого перепугу не пойдет?! Ты с дуба рухнул, парень?! Тебе избу готовую за здорово живешь отдают!

— На грибы и взвар я согласен. Скотину лечить стану, мне не привыкать. Но инструмент и подъемные дашь вперед. Руками крышу латать нечем: топор нужен плотницкий, скобель, гвоздей кованых сотни две, пила поперечная. И по харчам: мешок муки, пуд пшена, окорок и мешок соли. Без соли скотину лечить — гиблое дело. Ни рану промыть, ни рубец завести.

Староста вытаращился на него, часто хлопая веками, а потом вдруг крякнул, запрокинул голову и сухо, скрипуче захохотал на всю улицу:

— Ишь ты, язва хваткая! Еще порог не переступил, а уже старосту грабит! Подъемные ему подавай!

Он отсмеялся, вытер рукавом слезу и с размаху хлопнул мозолистой дубленой ладонью по широкой ладони Алексея:

— По рукам, Николаич! Будет тебе топор и соль. Но если через седмицу корова Матрёнина сдохнет — лично приду и лезвие с топорища сшибу, понял?

— Не сдохнет, — спокойно ответил Алексей, сжав пальцы старика так, что хрящи отчетливо хрустнули. — Пойду я, Тимофеич. Дела не ждут.

Калитка усадьбы висела на одной кованой петле и при толчке отозвалась протяжным ржавым воем, пропоров нижним бруском сухую глиняную колею.

Алексей замер на тропке, засунул большие пальцы за широкий сыромятный ремень