Лекарь Фамильяров. Том 13 - Александр Лиманский

Дёсны были влажные и розовые. Глаза чистые. Уши без выделений. Живот мягкий, безболезненный, в кишечнике по звуку нормальное содержимое.

Когти были целы. Все.

Шерсть я перебрал руками по всей длине, участок за участком, и ничего не нашел, что набирает на себя зверь, который четверо суток ходит по городу.

Вес я оценил на руках и потом уточнил у Романа.

— Сколько он весил в последний раз? — спросил я.

— Одиннадцать шестьсот, — сказал Роман. — Я его в марте взвешивал у вас, а в июне дома на весах, было столько же.

— Сейчас примерно столько же и есть, — сказал я. — Может, минус двести.

Я сел на пол и стал говорить, глядя на хозяина.

— Роман, — сказал я. — Слушайте внимательно. Ваш зверь не жил на улице эти четверо суток.

— Как не жил? — спросил он.

— Так, — сказал я. — Зверь, который четверо суток провёл в городе сам по себе, приходит домой с потерей веса минимум в десятую часть. У него в шерсти репьи, на морде грязь, когти сбиты об асфальт, а на подушечках порезы, потому что в городе везде лежит битое стекло. Он приходит обезвоженный, и складка на загривке у него расправляется медленно.

— А у него?

— А у него ничего этого нет, — сказал я. — Вес на месте. Когти целые. Шерсть чистая, я её всю перебрал руками. Дёсны влажные, значит, он пил, и пил регулярно. Живот мягкий и полный, значит, он ел не помойку, потому что после помойки у зверя понос, а у него его нет.

Роман сел на тумбочку в коридоре.

— То есть его кто-то кормил, — сказал он.

— Его четверо суток кормили, поили и держали в чистом закрытом помещении, — сказал я. — Держали так, что он там не бился, потому что на морде и на боках нет ни одной ссадины.

— А лапы? — спросил он.

— А лапы он стёр в дороге. Туда и обратно.

В коридоре стало тихо.

Ксюша писала, не поднимая головы, я только слышал, как скребёт ручка.

Дальше я приоткрылся.

Делать это в чужой квартире при постороннем человеке неудобно, потому что приходится держать лицо, оно в такие моменты держится плохо. Я сел поудобнее, положил руку зверю на бок и стал разбирать то, что от него шло.

Шло от него ровно то же, что от Тапка.

Ровный белый шум испуга, без адреса, картинки и без узла, за который можно ухватиться. Так шумит зверь, который пришёл в себя не там, где засыпал, и не может вспомнить промежуток.

Я подумал о Романе.

Вызвал в памяти его лицо, свитер с растянутым воротом, голос в телефоне.

Шум не изменился.

Хозяин не проходил у зверя ни по одной графе, ни как угроза, ни как спасение, и это в точности повторяло сурка за парком.

А потом я зацепил другое.

Оно лежало на самом краю, за белым шумом, и вытащить его целиком было нельзя, потому что это был обломок воспоминания, из которого всё выпало, кроме трёх вещей.

Ровный низкий гул.

Тепло снизу, от того, на чём он лежал.

И человеческие голоса. Несколько, негромкие, без единого различимого слова, идущие откуда-то сбоку и сверху.

Обрывок держался мгновение и погас.

Я попробовал вернуться к нему и не смог, там, где он был, снова стоял белый шум.

— Ксюша, — сказал я. — Пиши дословно.

Она перевернула страницу.

— Согласно осмотра, — начал я. — Первое, ровный низкий гул, непрерывный. Второе, тепло, идущее снизу, от поверхности, на которой лежал.

— Записала, — сказала она. — А что это значит?

— Потом объясню. Дальше, — сказал я. — В остальном фон совпадает с наблюдением по войлочному сурку от субботы. Хозяин у зверя как источник угрозы не проходит.

Роман смотрел на меня.

— Вы что-то поняли? — спросил он.

Вот здесь надо было решать быстро.

Врать я не собирался. Рассказывать человеку, который четверо суток не спал, про эмпатический фон и обрывки чужой памяти означало нагрузить его тем, с чем он всё равно ничего не сделает.

— Я осмотрел его целиком, включая то, что не видно снаружи, — сказал я. — Он не в панике. Он в состоянии зверя, у которого в памяти дыра на четверо суток. Он вас узнаёт и не боится, и это самое важное, что я вам сегодня скажу.

— Он вернётся прежним? — спросил Роман.

Я помолчал.

— Отвечу честно, — сказал я. — У меня есть второй такой зверь, войлочный сурок, он вернулся домой в ту же ночь, что ваш ушёл. Он узнал хозяйку и не подошёл, тоже забился в угол. На вторые сутки после того, как мы начали работать, он вышел оттуда сам и лёг на своё место.

— И всё? — спросил он.

— И всё, — сказал я. — Это единственное, что у меня есть. Один зверь и вторые сутки. Обещать я вам ничего не буду, потому что я вижу это второй раз в жизни, и первый был четыре дня назад.

Роман кивнул.

— Спасибо, что не врёте, — сказал он.

— Теперь что делать, — сказал я. — Записывайте или запоминайте.

Он достал телефон и включил диктофон.

— Не тащить, — сказал я. — Не брать на руки, не подтягивать за ошейник, не выманивать едой из угла. Если он лежит в коридоре, пусть лежит.

— А если он не ест? — спросил он.

— Воду ставьте рядом с местом, миску с едой в двух шагах, — сказал я. — Есть он будет тогда, когда решит, скорее всего, ночью. Не караульте.

— А что мне делать?

— Быть рядом и молчать. Сядьте в коридоре на пол, с телефоном, книжкой, с чем угодно. Час утром, час вечером. Не зовите его, не смотрите на него в упор.

— Просто сидеть? — спросил он.

— Просто сидеть, — сказал я. — Я понимаю, что это звучит как ничего, но ему сейчас надо заново выяснить, что рядом с вами не происходит ничего плохого, а выяснить он может это только опытом.

Роман кивнул и посмотрел на бегущие секунды диктофона.

— И последнее, — сказал я. — Звоните мне. Каждый день, в любое время, даже если ничего не изменилось.

Ксюша закрыла блокнот, когда мы уже стояли в дверях.

— Михаил Алексеевич, — сказала она. — Можно вопрос?

— Давай, — сказал я.

— Гул ровный, низкий, — сказала Ксюша. — И тепло снизу, я понимаю, что каким-то образом он передал вам воспоминание. Наверное из-за испуга образовалась тонкая нить сопряжения и сразу порвалась, читала о таком.

Я кивнул. Ксюша сама придумала идеальное оправдание.

— А где в городе такое бывает? — спросила она наконец.

Я посмотрел на неё.

Вопрос был тот самый, который я держал в голове с той