Хирург из будущего. Том 1 - Павел Ремизов

На носу сидели очки, круглые и лёгкие. Снял — мир отъехал и размазался, борт слился с небом. Минус два, вряд ли больше, так что надел обратно.

Полагалось, наверное, испугаться. На тряской доске пугаться неудобно, да я и не выучился за тридцать лет: когда привозят разом четверых, страшно бывает потом, дома, если к тому времени остаются силы. Здесь же надо было понять простое. Где я? Кто эти люди рядом? Куда меня везут и в каком качестве?

Между сапог стоял фанерный чемодан с обитыми жестью углами, стянутый ремнём. Ремень я держал сам — рука лежала на нём и не отпускала даже на ухабах. Под ремнём торчала картонная папка с завязками.

Бумага в ней оказалась одна, с лиловой печатью и подписью наискось.

«Направляется в распоряжение районного отдела здравоохранения... участковая больница села Волчьи Броды... Кораблёв Виктор Ильич, 1950 года рождения. 12 августа 1974 года. Двадцать четыре года. Значит, институт он кончил в этом июне, и на руках у меня — свежий диплом, который я сам же и выдавал.»

Кораблёвых в стране много. Я сложил бумагу вчетверо и сунул обратно за ремень.

Женщина напротив дремала сидя, роняя голову. Шея у неё была толстая спереди, ровно и мягко налитая, при глотке под платком ходило вверх-вниз. Зоб, и не первый год. Отвернуться я не сумел — за тридцать лет так и не научился смотреть на людей просто так.

Полуторка захлебнулась на подъёме и встала. Из кабины вылез шофёр, обошёл машину, поднял с одной стороны капот. Оттуда пошёл белый пар.

— Закипела, — сообщил он кузову, не оборачиваясь. — Постоим.

Он вытер ладони о штаны и поглядел на меня снизу, с земли, щурясь от солнца. Лицо у него было тёмное, в мелких морщинах, с белыми полосками у глаз. Сколько ему лет? Шестьдесят? Такое лицо выдубливает ветер за десяток лет, тут можно ошибиться на двадцать лет в любую сторону.

— Ты, что ль, доктор новый?

— Врач. — Голос вышел чужой, высокий, и я его немедленно сбавил. — Далеко ещё?

— Двенадцать до села. А до района — все сорок, если грейдер не размыло.. А не размыло, дождя не было с Ильина дня. — Он подтянул штаны, оперся о крыло. — Гриша я. Осокин. Тебя от станции велено доставить, вот и доставляю.

Спрашивать полагалось не то, чего мне хотелось. А чего мне хотелось? Узнать, какой нынче год. Только как задают такой вопрос чужому человеку на пыльной дороге? И что он на это ответит, кроме одного: парень-то, кажется, головой ударился...

— Больница большая?

— Больница-то? — Гриша подумал. — Дом хороший, кирпичный снизу. Народу мало. Фельдшер есть, старый совсем. Акушерка есть, эта всех нас переживёт и закопает. Сестрички. А врача с весны нету, потому как уехал. До него тоже был, тоже уехал.

— Деревень сколько?

— Четыре на тебе. И лесопункт в Гари, там что ни неделя, то кого-нибудь придавит.

— Село большое?

— Тысячи полторы. Школа, сельпо, клуб, правление колхозное. А больница твоя ещё с земских времён стоит, при царе её ставили, — Гриша похлопал по крылу так, будто похвала причиталась ему самому. — Стоит ведь до сих пор, ничего ей не делается.

— Машина при больнице?

Гриша крепко выразился в сторону лесопункта и добавил уже спокойнее:

— Лошадь есть. Я при ней и состою.

— Зимой дорога какая?

— Зимой-то? Зимой лучше, чем весной. — Гриша поставил флягу на подножку. — Весной её развозит начисто, апрель весь и половина мая. Скит вообще отрезает, туда ни конному, ни пешему. А привезут кого — привезут к тебе, потому как больше некуда.

— Жить где буду?

— В больнице и будешь. Кабинет там докторский, диван в нём, печка своя. Прежний так и жил, пока не уехал.

Сказал он это без всякого нажима, будто про погоду. Уезжали отсюда, стало быть, все, и это тут в порядке вещей... А кто бы, интересно, остался?

— Много народу на участке?

— Тысячи три с лишком на четыре деревни. — Гриша сплюнул под колесо. — Ты, доктор, главное, к председателю в ноги не падай сразу. Он сам приедет смотреть. Они все приезжают смотреть.

Он захлопнул капот, полил на радиатор из фляги, влез в кабину. Мотор взялся не сразу.

Дальше поехали медленнее. Я сидел, положив ладони на колени, и смотрел через борт, как уходит назад стерня.

Поле было сжато недавно, соломенные ряды лежали ровно, над ними стояла та самая августовская дрожь воздуха, которую в городе не увидишь. Речка блеснула в ольхе и пропала. Коршун висел над логом неподвижно, а потом всё же шевельнулся. Дорога поднималась, опускалась, пыль шла за нами длинным рыжим хвостом, оседая на лопухах у обочины.

Умер я, стало быть, на кушетке в приёмном покое, дописывая бумаги, и приличнее места, если разобраться, мне было не выбрать при всём желании.

А теперь меня везли работать.

Спорить тут было не с кем и не о чем, значит, следовало прикинуть, с чем я приеду. Резать я умел. Тянуть тяжёлого умел, объяснять бабушкам про их грыжи умел тем более. Руки вот подвели: они знали, как надо, а делать пока не умели. Ставить их придётся заново, по живому.

А чего я не умел? Детей я лечил ровно настолько, насколько их привозят ночью в приёмный покой, то есть плохо. Роды принимал редко, и все не там, где положено. Всякий раз рядом стоял человек, понимавший в этом деле больше меня. Про хронику и говорить нечего: дежурант видит человека один вечер, а тут его придётся видеть всю жизнь.

Ну и ладно. Про остальное я решил думать по мере поступления — так, как думал всю жизнь.

Полуторка пошла под уклон и сбавила ход.

— Вон она, — сказал Гриша в окошко кабины. — Приехали, доктор.

Полуторка сползла с бугра и стала у ворот, мотор поработал вхолостую и заглох.

Ворота стояли открытые, одна створка висела на нижней петле и в землю уже врылась, так что закрыть её не пробовали, похоже, давно. На столбе висела табличка, крашенная синим: Волчебродская участковая больница.

Значит, вот куда. Сколько тут коек? Кто оперирует, если привезут с лесопункта? Есть ли вообще чем оперировать?..

Я слезал через борт и приземлился хуже, чем рассчитывал: ноги оказались длиннее, чем помнило меня самого, колени спружинили не там, где