Хирург из будущего. Том 1 - Павел Ремизов

Я обернулся на него уже с ребёнком на руках: по лицу главврача было ясно, что он видел всю сцену от первого слова. Хирург в нём при этом никуда не делся: глядел он на девчонкины ноги, на то, как она упирается пяткой мне в живот. Проверяет, крепко ли держит... иначе он и не умеет.

— Ваша работа? — спросил он.

— Первая ночь, август. Дистоция плечиков, дома у них не пошло, довезли шагом. — Танюшка выпустила очки и нашла на халате пуговицу. — Дышать не хотела. Откачали.

— Понятно.

Он сошёл по ступеням, придерживаясь за перила, постоял внизу, разминая поясницу. Шофёр дал газу, подгоняя.

— Подумайте до сентября, — сказал Гуреев. — Ставку я подержу сколько смогу: мне надо кем-то закрывать субботы.

— Я не передумаю.

— Знаю. Мне важно, чтобы вы отказались дважды: один раз человек отказывается сгоряча. — Он взялся за дверцу, потом обернулся, и в свете фар лицо у него было домашнее, усталое. — И вот ещё что. Не хотите в район — район сам к вам приедет.

— Это как понимать?

— Как сказано. — Дверца хлопнула. — До свидания, коллега. Вытяжку до августа.

Уазик развернулся у ворот, поймал фарами Митьку с разинутым ртом и ушёл к выгону, оседая на левый бок в той же колее. Я стоял с чужим ребёнком на руках и думал: как оно в одном человеке помещается? Всю зиму отбирал у меня койки, нынче выпросил мне кабинет в области, позвал к себе — и уехал в ночь, не дождавшись спасибо.

Мария забрала Танюшку и стала заматывать её обратно в платок.

— Ночевать останетесь, — сказал я. — В родильной койка пустая, а утром дед Гриша завезёт вас с молоком в Полежаевку.

Спорила она недолго, из приличия.

Я сделал обход в двенадцатом часу, когда по палатам уже улеглись.

Славка спал на спине, задрав загипсованную ногу на скатку из одеяла: сам так придумал ещё в мае, и, между прочим, правильно. В детской у окна посапывал с присвистом мальчишка; постоял я над ним, покуда не убедился, что свистит нос, а не грудь.

В кабинете горела моя лампа, та самая, за которую мы дрались всю зиму.

Я держал тетрадь под историями болезни, в нижнем ящике. Читал её с осени по порядку, а в конец не забегал ни разу: жалко было.

Нынче я взял её и открыл с конца.

Девятьсот шестой год Вершинин исписал тифом, двор за двором, и почерк к весне сделался мельче, будто человек экономил бумагу. Дальше пошло сухое. Прошение об отпуске отклонено. Фельдшер помер в январе, нового не прислали... как он тут тянул один?

А последняя запись стояла отдельно, через полстраницы. Чернила на ней были другие, жиже.

«Іюня 30-го дня 1907 года. Больницу велѣно закрыть съ 1-го іюля, койки передать въ уѣздъ. Писалъ въ управу трижды, ѣздилъ дважды, толку нѣтъ. Кто сiе читаетъ, стало быть, не закрыли».

Дальше шли чистые страницы...

Сколько же я так просидел? Не знаю... Лампа гудела, за стенкой в родильной завозилась Танюшка, на которую Мария зашикала спросонок. В окно тянуло ночным холодом с реки, а на выгоне кричал коростель — голосом ржавой калитки.

До первого июля оставалось десять дней. Приём в тот день с девяти, а после обеда ферма в Полежаевке; и надо поймать Лапина, пока он не уехал на сенокос, потому что щебень со шпалозавода дают до августа.

Перо я обмакнул и на чистом листе, под чужим выцветшим почерком, вывел число.