Хирург из будущего. Том 1 - Павел Ремизов

Я разложил порядок на обороте старого бланка, огрызком карандаша, прямо на подоконнике. Приёмный покой вымести дочиста, оставить кушетку да свет над ней: там я стану смотреть каждого и решать. Коридор — под ходячих. Женская — под тех, кого повезём на стол. Кладовая с аппаратом греется всю ночь.

Ключ от аптечного шкафа звякнул у меня над плечом раньше, чем я дописал.

— Открыто, — сказала Клавдия Матвеевна. Пришла она в валенках и в шали поверх халата, на разговоры настроена не была. — Гляди, чего у тебя нет.

Глядеть было быстро. Эфира — четыре склянки, из них одна початая. Новокаина много, спасибо январской накладной. Кетгута две катушки, шёлк есть, иглы есть, гипса хватит. Кордиамин, строфантин, морфий по журналу под её подпись. Полиглюкина шесть флаконов — вот и вся моя кровь на восьмерых, потому что настоящей крови в участковой больнице не бывает и быть не может. Много это или мало на такую ночь?..

Четыре склянки эфира. Четыре наркоза, если давать грамотно и не лить в воздух.

— Мало, — сказала Клавдия Матвеевна, глядя на ту же полку.

— Мало, — согласился я. — Поэтому давать будете вы, а не Валя. У вас рука экономная.

Она поглядела на меня искоса, но спорить не стала, а это у неё означает больше, чем «хорошо».

Инструмент кипятили в две смены, потому что полный набор у меня один, а второй сборный, из того, что нашлось по ящикам.

— Валя, — сказал я в тёмную дверь, за которой горел красный фонарь. — Проявитель развела свежий?

— Развела! — отозвалась она оттуда. — И четыре кассеты зарядила. Виктор Ильич, а мне снимать или помогать?

— Снимать. Ты у меня одна умеешь.

Ответа не было секунды три, а потом за дверью с грохотом упало ведро и было поднято. Обрадовалась она или испугалась?..

Кочегар на дворе кидал в тачку берёзу, о чём я его не просил: новости в Волчьих Бродах ходят быстрее телефонограмм. Воды горячей сколько дадите, сказал я ему, да пар в батареях до утра. Он покатил тачку, буркнув, что спать всё равно не собирался.

Дед Гриша вернулся от председателя весь в пару и доложил, стоя ко мне глухим ухом: трактор пойдёт навстречу до Талицы, а сам Лапин будет к шести и приведёт баб с фермы. Просить дважды не пришлось за всю ночь ни разу. Чем я это заслужил?..

Потом стало нечего делать, а эти полчаса дались тяжелее всего остального.

Я ходил по вымытому коридору мимо застеленных коек, трогал спинки, зачем-то переставил бикс с подоконника на стол. Руки просили работы, только взяться было не за что... Всё, что я вытягивал из района полгода, стояло теперь вокруг наготове: автоклав, который тёк и перестал; лампа, дающая свет прямо в рану; девчонка, умеющая проявить плёнку. Хватит ли этого на восьмерых?..

Гул я услышал раньше, чем свет.

Шёл он со стороны выгона, низкий и ровный, а вместе с ним потянуло гарью солярки, потому что ветер был оттуда. Потом по потолку приёмного покоя проехало жёлтое пятно фары.

— Пошли, — сказал я Петровичу. — Двери настежь и держите створку, а то ветром хлопнет по носилкам.

Сани стали посреди двора, трактор заглох.

От него ещё шло тепло, а над санями поднимался пар — от полушубков и от мокрого сена. Из саней донёсся спокойный разговор: двое сверху спорили, кому слезать, потому что один боялся наступить на другого. Эти доехали хорошо. А остальные шестеро?..

С лампой в руке я полез на полоз, а Петрович подсветил мне снизу второй.

Смотреть человека в санях неудобно до злости, зато выигрываешь то, чего потом не купишь: пока их не растащили по койкам, они лежат передо мной разом... Кто держит голову? У кого лицо цвета сырой замазки? Тридцать лет меня учили, что в первые минуты всё решает порядок. Назвать болезнь я успею после...

— Никого не носить, пока не скажу! — крикнул я в темноту, где уже собрались мужики помогать. — Стойте у саней и берите по одному, как назову.

Дальше я двинулся по саням от заднего края, Петрович шёл следом с лампой.

Первый сидел, привалясь к грядке, держал руку в рукавице, набухшей до синевы: кисть ему зажало между хлыстом и стойкой. Больно ему было так, что он раскачивался, а говорил со мной разборчиво и в глаза смотрел прямо.

— В коридор. Рукавицу не срезайте до меня.

Второй и третий как раз и спорили наверху. У одного разорвана голень до мяса, крови на штанине натекло много, но текла она из мышцы, тёмная, без толчков. У второго торчало под курткой плечо неправильным углом — ключица.

— Оба в коридор. Разденьте по пояс и дайте им пить, сколько попросят.

Четвёртый лежал на боку лицом наружу, как я и велел, только шапки на нём уже не было. Затылок ему рассадило до кости, повязка сползла, а зрачки на свет отвечали оба и одинаково.

— Ерёмин? — спросил я. — Как тебя звать?

— Гошка... — Он поглядел на меня и обрадовался. — Доктор, а мы куда едем?

— В больницу едем, Гоша. Приехали уже.

— А мы куда едем?

Один и тот же вопрос по третьему разу. Череп — штука терпеливая. К утру он либо отпустит, либо начнёт давить, а как мне понять, что из двух, без снимка?..

— В женскую, к дверям. Головой повыше, на бок. Валя, этого снимем первым, как освободишься.

Пятый закричал раньше, чем я до него дотянулся.

Тронуть я его ещё и не успел: качнулись сани, когда мужики полезли снимать соседа, — парню хватило. Ремень на бедре сидел высоко, бумажка под него была подсунута, время выведено химическим карандашом. Из разрыва на штанине белело.

— Славка это, — сказал сверху голос, который я узнал по телефону. — Шалагин Вячеслав. Мой.

Мастер стоял у саней с той стороны, куда не доставал свет.

Невысокий, в брезентовом плаще поверх ватника, он держал руки по швам, будто вызвали его в кабинет к начальству. Глядеть на сына он себе позволял недолго, отводил глаза, потом опять не выдерживал. Сколько он так простоит?..

— Ремень оставьте, пока не подниму на стол, — сказал я Петровичу. — Шину из двух досок, обе от подмышки до пятки, и промедол. В коридор его, к