Хирург из будущего. Том 1 - Павел Ремизов

Ножку я перевязал в два приёма, кетгутом, потом снимал зажимы по одному, ожидая после каждого подвоха. Подвоха не случилось. Печень была цела, кишка тоже, сальник надорван по краю и уже не кровил, так что оставалось просушить, поставить трубку в левое подреберье и зашить послойно, чего мои руки за эти месяцы выучились делать без моего участия.

— Розовеет, — сказала Клавдия Матвеевна из-за простыни. — Виктор Ильич, он розовеет.

Пульс под моим пальцем на шее стоял чаще, чем хотелось бы, зато наполнился и держался. Дотянет до утра?..

Из операционной я вышел в халате, мокром на спине насквозь, а в коридоре меня качнуло от жары: кочегар натопил на совесть, как и обещал.

А больница за эти полтора часа сделалась чужой и незнакомой. Тоня Лапшина увела ребятишек в красный уголок и, судя по звукам за дверью, заняла их там чем-то шумным. У окна разливала из чайника Зинаида Карповна, приехавшая из Полежаевки на своей подводе, а бабы разбирали кружки послушно, будто им раздавали лекарство. Кому она этой ночью нужнее — им или мне?.. Спорить с ней о траве я собирался с сентября, а нынче она поила мою родню кипятком, чего никто в Волчьих Бродах не умел лучше неё.

Шалагин сидел у самой операционной двери и встал, едва она хлопнула.

— Живой ваш Егор, — сказал я. — Селезёнку вынул, до утра поглядим. Сейчас возьмём вашего.

Мастер открыл рот, да так и сел обратно на скамью, потому что ноги его не удержали. Вот теперь он и сел, а стоял ровно столько, сколько был нужен своим людям...

Валя ждала меня у автоклава с бумажкой в руке, от которой радости не прибавилось.

— Эфира две склянки, — сказала она. — Виктор Ильич, я посмотрела: одна початая ушла вся и от второй половина. А резать ещё троих...

Значит, на два наркоза... Славку под эфиром, а дальше новокаином, послойно, и пусть человек всё слышит... А четвёртого чем?..

Свет фар прошёл по потолку коридора, так что я оглянулся раньше, чем сообразил: взяться ему во дворе неоткуда.

— Уазик, — сказала Валя, стоя у окна. — Из района. Виктор Ильич, там на дверце крест.

Глава 24. Ночь

Дверь мне открыли снаружи раньше, чем я до неё дошёл.

Из сеней потянуло морозом, по стене до самого автоклава проехал свет фар, а через порог шагнул человек без шапки, в пальто поверх больничного халата, с мокрой от снега головой. В руке он держал фанерный ящик с верёвочной ручкой. Такой же стоял у него в кабинете на подоконнике в феврале. Картошка, решил я тогда. Что в нём нынче?

— Кораблёв, — сказал Гуреев. — Кто у вас на столе?

— Сняли уже. Разрыв селезёнки, удалил час назад. Живой пока.

Ящик он опустил на скамью и стал расстёгиваться, а глаза у него пошли по коридору сами: каталка у операционной двери, на ней серое лицо парня поверх одеяла. Начальство глядит иначе, оно ищет глазами людей. А он что искал?

— Мне позвонили в половине второго, из леспромхоза, — сказал он. — Диспетчер сообщил в райком, райком поднял меня. Из ЦРБ я выехал в два. Сорок километров мы шли четыре часа: от Талицы шофёр вёл по обочине, а последние три версты нас тащил трактор вашего председателя. Развязывайте ящик. Четыре склянки эфира и две банки крови, кровь нулевая, консервирована девятого числа, документы внутри.

Верёвку я рванул, вместо того чтобы развязать.

Банки стояли в опилках, обе целые. Одну я поднял к лампе: столбик плазмы над осевшими эритроцитами был чистый, без мути и без хлопьев по стенке. Настоящая кровь, которой в участковой больнице не бывает и быть не может... За полгода я выдрал у этого человека прокладки к автоклаву, лампу над столом и рентгеновскую трубку, притом всякий раз через бой. А нынче привёз сам, и просить не пришлось. С чего бы?..

— Спасибо, Аркадий Львович.

— После, — сказал Гуреев и повесил пальто прямо на бикс. — Докладывайте. Коротко.

Докладывал я на ходу, пока мы шли по коридору к раковине.

Восемь человек с лесосеки. Пантелеев без селезёнки лежит в женской, давление держит, полиглюкин в вене. Мужик с раздавленным гемотораксом сидит под трубкой в водяном затворе и просится домой к корове. Ключица и рассечённая бровь подождут до утра, голень с ними заодно. Кисть в рукавице, снимать её я оставил на свет. Славка Шалагин — открытый перелом бедра, ремень на нём с первого часа. Ерёмин Гоша — затылок рассечён, заговаривается, снимок мутный.

— Снимок покажете, — сказал Гуреев. — Мыло у вас где?

Мыло лежало в эмалированной кружке над раковиной, которая в феврале ещё не работала.

Он завернул рукава выше локтя и встал под струю, а я поймал себя на том, что гляжу ему на руки. Руки у него были в мелких белых рубцах поперёк пальцев, какие остаются от иглы за много лет. Мыл он их по-хирургически, вдумчиво, как человек, у которого это по расписанию раз в месяц. Осенью он обмолвился об этом сам, поверх ведомости по койко-дням. Хвастал?.. Держится, скорее...

— Аркадий Львович, вам бы поспать хоть час. Вы четыре часа в дороге.

— А вам?

Ответа у меня не нашлось, а он его и не ждал: щётка ходила у него по ногтям сама собой, а лицо при этом было отсутствующее, как у человека за баранкой.

— Шалагина берём, — сказал Гуреев в раковину. — Кто первый хирург?

Вот тут я и запнулся, стоя рядом с ним с мокрыми руками.

Двадцать лет стажа, районная больница за спиной — а спрашивает он всерьёз, потому что старшинство у стола решается до того, как дверь закрылась. Осенью он говорил мне, что моя больница у него двенадцатая и последняя по значению. Что же переменилось за четыре часа дороги?..

— Аркадий Львович, я его смотрел. Я и пойду первым.

— Логично, — сказал он и подставил локти под струю. — Тогда командуете вы. Сестра у вас которая?

— Валя. Она же и снимает.

— Значит, инструмент подаю я, пока она в тёмной.

Славку внесли на простыне вчетвером, потому что перекладывать его с шиной иначе было нельзя.

Лицо у парня стало за этот час совсем детское, зубы стучали о край кружки, из которой