Хирург из будущего. Том 1 - Павел Ремизов

Первая же затяжка драла горло так, что я закашлялся до слёз, отчего Гуреев впервые за ночь усмехнулся.

— Пантелеева вы взяли верно, — сказал он, глядя во двор. — А на разборе в райздраве вам это ещё припомнят: человека без наружного кровотечения вперёд открытого перелома, и мальчишку с головой, пролежавшего в палате семь часов. Бумага таких тонкостей не различает, коллега. Ей подавай время и подпись.

Спорить я не стал. Он ведь просто проговаривал вслух то, что мне предстоит услышать от людей похуже. И что я им отвечу?..

Он затянулся и стряхнул пепел себе под сапог, в снег.

— Вы мне вот что скажите. У саней, в темноте, вы за минуту решили, кого возьмёте первым и кого положите ждать. И фельдшера ни разу не переспросили. Так решают в третий раз, а не в первый.

— В приёмнике всякое видишь, Аркадий Львович.

— В приёмнике. За полгода. — Гуреев повернул голову и поглядел на меня прямо. — Виктор Ильич, вы рассуждаете как человек, который уже хоронил своих больных. У вас их пока не было.

Ответить мне было нечего.

Тридцать лет городской больницы и все они, кого я не вытянул, стояли у меня за спиной так плотно, что, обернись я, толкнул бы плечом... Сказать ему? Что я похоронил их больше, чем он видел за всю практику, и что имена помню только у первых пяти? Он ведь утверждал это как решённое. Человеку, который всю ночь простоял со мной у стола, я мог бы соврать про реферативный журнал, и он бы это проглотил: так ему и самому спокойнее.

Промолчал я оттого, что горло стянуло от папиросы и от прочего, а никакой хитрости тут не было.

Гуреев подождал ровно столько, чтобы стало ясно: ответа не будет. Потом кивнул своим мыслям и поднялся, отряхивая пальто.

— Ну и не отвечайте.

Шофёр его уже прогревал мотор, так что от выхлопа во дворе стелилось белое.

— Банки из-под крови вернёте с оказией, они у меня по журналу, — сказал Гуреев с последней ступеньки. — Эфир спишу на район. И насчёт той бумаги, что вам прислали осенью... Обещать вам я ничего не стану, вы меня знаете. Попробую.

Уазик развернулся у ворот и пошёл к выгону, оседая на левый бок в разбитой колее.

Я стоял на крыльце, пока он не скрылся, а папироса догорела у меня в пальцах до самого мундштука.

— Пить дайте! — крикнули из окна женской палаты сердитым голосом. — Есть тут кто живой?

Живые были. Семеро.

Глава 25. Июль не наступит

На крыльцо Славка Шалагин выбрался сам, на костылях: порог он взял в три приёма, а после встал и задрал лицо к солнцу, будто грелся впрок. Гипс на нём мужская палата за май расписала химическим карандашом кто во что горазд, температура третью неделю ровная, край повязки над бедром сухой... стало быть, под скорлупой срослось так, как я просил у бога, в которого не верю.

— Виктор Ильич, а к Петрову дню косить смогу?

— Косить будешь в августе. И то стоя, а не внаклонку. — Костыль под ним поехал по сырой доске, так что я подхватил парня под локоть. — Ставь шире. И не жалей его, он казённый.

Во дворе дед Гриша конопатил телегу, выговаривая ей вполголоса, как родне, а за дровяником крутило тополиный пух.

Я услышал газик раньше, чем увидел: мотор шёл на второй по низине, где грейдер расквасило после субботнего дождя. Кого это несёт в среду с утра? Гуреев ездит быстрее, а больше из района к нам просто так не катаются...

Портфель Роза Ивановна отдала шофёру раньше, чем ступила на землю. Ходу до крыльца всего ничего, а посреди двора она отдыхала дважды. Та же одышка, что и в августе... лечит её хоть кто-нибудь?

— Дорога у вас не дорога вовсе, миленький. Меня на ней трижды подкинуло.

— Низину надо отсыпать. Девять вёрст.

Она поглядела на меня поверх очков и промолчала, отчего внутри у меня стало нехорошо и весело разом: с чем же её прислали? Роза Ивановна дурных вестей на крыльце не скажет, она их довезёт до стола.

В кабинете она пристроила локоть на мягкую тряпочку, подложенную под клеёнку: трещина в столе за год так и не заросла.

— Вы сядьте, — сказала она. — Стоя такое слушать неудобно.

Сел я напротив, на табурет для больных, руки положив на колени как школьник. Что тут ещё оставалось? За окном дед Гриша всё стучал молотком по конопатке, размеренно, будто отсчитывал.

Бумаг вышло из портфеля три, сколотых булавкой, папиросных, со слепой копией. Верхнюю Роза Ивановна развернула и повела по строчкам пальцем.

— «...из плана дальнейшего укрупнения лечебной сети исключить Волчебродскую участковую больницу Заозёрского района». Вот. Это первое.

Ничего в мире не переменилось. Слова я слышал по отдельности, а в смысл они не складывались. Отменили? Так ведь не бывает: такие решения доводят до конца, потому что отменить — значит признать, что писали зря...

— А это точно про нас, Роза Ивановна?

— Про вас, миленький. — Она уже разворачивала вторую. — Вот это поважнее будет: «за больницей закрепить рентгеновский кабинет с обслуживанием Волчебродского участка и посёлка Талица». Знаете, что это значит? Что теперь вас закрывать нельзя. Фельдшер снимков не делает, ему не положено, а Талицу с её пилорамой за сорок вёрст никто возить не станет.

— А третья?

— А третья вам не понравится. Коечный фонд утверждён в тридцать коек. Было пятьдесят.

Пятьдесят у нас стояло на бумаге с довоенных времён, а развёрнуто было тридцать две. Что же у нас забрали? То, чего отродясь не было, зато оставшееся назвали своим именем. И ведь тридцать коек — это штат под тридцать коек: полторы ставки сестры вместо одной... а я-то настроился горевать.

— Да это же прекрасно, — сказал я.

— Ох. Вы за год научились читать бумагу, Виктор Ильич. Раньше вы её только сердились. — Булавку она выдернула и положила на край стола. — И там ещё должность есть, по кабинету: рентгенолаборант, одна единица. Только свидетельство нужно, а без курсов его не дают.

Я подавал заявку в январе, а такие бумаги за полгода сами не