Хирург из будущего. Том 1 - Павел Ремизов

стеной, чтобы можно было хоть однажды за ночь спросить у живого человека — а ты как считаешь? Тридцать лет я работал в больнице, где всё это стояло на своих местах и никого не удивляло. Разве я знал тогда, чего оно стоит?

— Вы молчите, — заметил Гуреев.

— Думаю, чем вам за это платить.

— Ничем. — Он сказал это без нажима, как говорят очевидное. — Я вас не покупаю, Виктор Ильич, да и незачем: больницу вашу я уже отстоял. Я вас зову работать. Мне пятьдесят один, руку я теряю по три часа в месяц, а оставить отделение на Веретенникова не могу: хороший человек с плохими руками.

Второй раз за вечер он помянул свои три часа. Оперирует он раз в месяц, по субботам, и в эти дни его в кабинете нет ни для кого. Много ли надо человеку, чтобы остаться собой?..

— А сюда кого? — спросил я.

— Пришлют выпускника, — сказал он, глядя прямо. — Такого же мальчишку, каким вы приехали в августе. Год он будет мучиться, а к третьему привыкнет и уедет.

— Или не уедет.

— Один из шести не уезжает, — согласился Гуреев. — У меня по району такая арифметика, и мне она тоже не нравится.

Тут в окно ударило так, что я вздрогнул.

Митька Лапшин стоял по ту сторону стекла на цыпочках, вцепившись пальцами в раму, и показывал мне обеими руками нечто торжественное. Чего ему? Таскается он сюда с весны: носит воду, кормится у Нюры на кухне. Прогнать его я пробовал дважды, и оба раза он возвращался с другой стороны двора.

Я поднял ему палец: погоди. Он присел под окном на корточки, готовый ждать хоть до ночи.

— Ваш? — спросил Гуреев.

— Полежаевский. В сентябре я его отпаивал солью с сахаром, двое суток. — Стекло за спиной скрипнуло: Митька приложился к нему носом. — Аркадий Львович, мне низину надо отсыпать. Девять вёрст. Я это у Лапина с ноября выпрашиваю, и он уже спрашивает про щебень всерьёз, без смеха.

— Дорогу отсыплют и без вас.

— Не отсыплют. — Отвечать надо было ровно, поэтому я положил ладони на стол. — Её отсыпят, если у Лапина каждый месяц будет сидеть в кабинете человек, который меряет ему давление и говорит про эту низину. Меня он уже пускает без стука. А нового мальчишку он пустит года через два.

Гуреев слушал, глядя в угол.

— Это довод, — сказал он. — Плохой, но довод. Вы мне сейчас объясняете, что держат вас тут знакомства.

— Здесь это одно и то же. В городе я был бы хирург, а тут я ещё и человек, которого пускают без стука. Вторым я стал позже и дороже.

— Красиво говорите.

— Некрасиво, зато правда. — Сидеть неподвижно стало невмоготу. Я потёр ладонью колено. — И потом... кто им будет отпаивать детей летом? Вспышка была в сентябре, а вода в колодцах низкая бывает каждый год.

Он молчал долго. Что он там взвешивал? Под подоконником возился и сопел Митька, скребя по извёстке, — рисует, стало быть, и завтра Нюра будет ругаться.

Тут до меня вдруг дошло то, чего я не понимал всю зиму, покуда бился за трубку и за трансформатор: я ведь не хочу отсюда. Три года распределения давно перестали быть сроком, они просто идут. Меня здесь хватает на всё — впервые за много лет, до самого дна, и это оказалось единственным, что мне вообще нужно.

— Я отказываюсь, — сказал я. — Спасибо вам, Аркадий Львович. Я остаюсь.

Гуреев поднялся, одёрнул пиджак, а стул вернул спинкой к столу аккуратно, как ставят на место чужую вещь.

— Вы дурак, — сказал он спокойно. — Но дураком вы будете лет пять, а после я приеду и увижу тут больницу. Пойдёмте, мне ещё сорок километров.

На крыльце нас и перехватили.

Митька выскочил из-под окна первым и загремел вниз по ступеням, а у нижней стояла молодая баба в платке, сбитом на затылок, с ребёнком на левой руке. Платье на ней было выходное, ситцевое, зато сапоги кирзовые, в глине до верха. Девять вёрст по грейдеру после дождя, с дитём на руке... А корова у неё в семь вечера кем доена?

— Мария, — сказал я, спускаясь. — Здравствуйте. С чем?

— Дак ни с чем, Виктор Ильич. — Она перехватила ребёнка повыше и покраснела так, что стало видно в сумерках. — У нас в Полежаевке к обеду сказали, что больницу вашу не закроют. Я и пошла. Мне бабка: куда ты на ночь глядя, а я ей — дойду.

Тут девчонка проснулась окончательно, повела мутными спросонок глазами, увидела мои очки — и потянулась к ним всем корпусом, так что мать её едва удержала.

— Танюшка, — сказала Мария виновато. — Она к блестящему тянется, у ней это с весны.

Взял я её не думая: руки сложились корытцем сами, раньше головы, под её живой вес. Тяжёлая, тёплая сквозь ситец — села на предплечье и держалась уже сама, вцепившись в ворот халата. Очки она с меня стянула первым делом и потащила в рот.

Мир при этом сделался мутным по краям. Кто в такую минуту хочет видеть ясно?

В августе, в четвёртом часу утра, я вынимал её из матери при керосинке — синюю, не дышавшую, — а после отсасывал ей нос баллоном и дышал в неё рот в рот, потому что больше ничего у меня в той комнате не имелось. Клавдия Матвеевна тогда светила и звала меня мальчишкой... Теперь эта девка грызла мою оправу двумя зубами и весила как хороший чугунок.

Когда я в последний раз вспоминал ту, другую жизнь? Ту, где я умер?

Не вспомнил ни разу. Зимой, когда мы шли санями на Гарь и я отморозил себе ухо, было не до того; весной, когда с потолка в палате потекло, тем более. Отвалилась та жизнь от меня, как отваливается присохшая повязка: сама, за один раз, а больно уже не было.

— Виктор Ильич, вы её не уроните? — забеспокоилась Мария.

— Не уроню. Я её, Мария, один раз уже держал.

Забирать её Мария не спешила, так что стояли мы у нижней ступеньки долго, а Митька подпрыгивал сбоку, силясь разглядеть, чего это она грызёт.

Гуреев всё это время стоял на верхней ступеньке и