Хирург из будущего. Том 1 - Павел Ремизов

девятьсот четвёртого: жара, страда, вода в колодцах низкая. С Петрова дня по деревням пошёл детский понос. Двор за двором, столбиком, с возрастом и с исходом. Исходов было много. Чем он их лечил, что у него вообще было под рукой?..

А на следующей странице почерк вдруг сделался крупнее и торопливее, будто человек писал стоя:

«Малых, коих несётъ, поить непрерывно, малыми глотками, не давая уснуть жаждущимъ. На штофъ кипячёной воды — соли поваренной ложку чайную безъ верха и сахару шесть таковыхъ же. Вливать по ложке кажную минуту, хотя бы и рвало. Способъ сей узналъ не отсюда».

Лампа гудела. За стеной кто-то повернулся на койке, отчего сетка отозвалась.

Тетрадь я закрыл, положил ладонь на коленкор и остался сидеть...

Не знаю, сколько я так просидел. В стекло било сухой крупой, в кочегарке шуровали, лампа над столом горела белым и ровным светом, за который мы полгода бились... Сидел я, глядел на неё и ни одной мысли додумать до конца не мог.

Стук в дверь пришёл вместе с холодом из коридора.

— Виктор Ильич! — Нюра держалась за косяк, в шали поверх халата, дышала часто. — Из правления бегали. Телефонограмма с лесопункта, с Гари.

Я встал раньше, чем она договорила.

— Читай.

— Так я неграмотно... — Бумажка в её руке была сложена вчетверо и мокрая от снега. — На верхнем складе трос оборвало. Людей побило, доктор. Много.

Сапоги я натягивал уже в коридоре.

— Петровича буди. Валю тоже, пусть греет воду и катает бинты. Дед Гриша где ночует?

— У себя, за конюшней.

— Пусть запрягает и едет к Лапину: нужен трактор с санями и люди. Сама беги в правление и держи коммутатор, пока не дадут Гарь.

Хлопнула дверь, и в кабинете сделалось тихо. Застёгиваясь, я думал одно: везти их будут сюда, ко мне, часа три по зимнику... Кому первому на стол, кто подождёт? До сих пор я решал бы это ладонью и ухом.

А теперь у меня есть глаза.

Глава 23. Гарь

Коммутатор дал Гарь в начале второго.

Я стоял в правлении у крашеного стола, в шапке и нараспашку, грел в ладони трубку, из которой шло одно шипение. Дежурный, старик в валенках на босу ногу, крутил ручку и упрашивал аппарат вполголоса, точно лошадь на подъёме. Что у них там стряслось на самом деле? Под «трос оборвало, людей побило» подходит и десяток синяков, и вдавленная грудная клетка, а гадать по мокрой бумажке можно хоть до рассвета...

Шипение оборвалось разом.

— Больница? Шалагин говорит, мастер верхнего склада.

— Кораблёв, врач. Сколько человек?

— Восемь.

Ладонь у меня сама легла на столешницу, будто я собрался на неё опереться. Восемь — это уже не «побило». Столько бывает, когда пачку сорвало с чокеров и она пошла по площадке низом, забирая всех, кто стоял. Много ли из них доедет ко мне живыми?..

— Шалагин, отвечайте коротко. Кто из восьми не встаёт?

— Двое.

— Кто заговаривается? Путает, переспрашивает одно и то же?

— Есть такой, Ерёмин. Приложило затылком о комель, шапка насквозь мокрая.

— У кого кровь идёт сейчас? Не шла — идёт.

— У Славки из бедра. Ремнём перетянули выше.

Говорил мастер ровно, до деревянности, а держалась эта ровность на одном упрямстве: такие голоса я в приёмнике слышал не раз. Держится это, пока человек на ногах... Потом он садится на скамью в коридоре, вот тогда с ним и надо побыть рядом.

— Пишите время на клочке и суньте под ремень, — сказал я. — Через час ослабьте на минуту и затяните снова, иначе ногу вы мне привезёте мёртвую. Дальше. Никого не поить, даже кто просит и ругается: у кого повреждён живот, тому вода поперёк горла. Кости оставьте как лежат. Торчит из раны железо или сук — пусть торчит, прикройте чистым.

— Понял.

— Сани настелите досками. Лежачих кладите вдоль, головой к трактору, того, что заговаривается, — на бок и лицом наружу, чтобы, если вырвет, не захлебнулся. Кто на ногах — те пешком рядом или сверху, мне всё равно. Везите всех одним рейсом.

Трубка помолчала.

— Доктор, тут три часа зимником, — сказал Шалагин. — А в райцентр от вас дорога какая?

Вот об этом я подумал ещё в кабинете, натягивая сапоги. Оттепель стояла третью неделю, днём с крыш текло по-настоящему, ночами прихватывало, так что грейдер на район превратился в кашу с ледяной коркой поверху: сверху держит, под колесом проваливается. Лесная колея до Гари ещё жила морозом. А те сорок километров до ЦРБ не взял бы сейчас и танк, тем более «санитарка», которой у меня всё равно нет.

— Никакая, — ответил я. — До райцентра мы никого не повезём. Всё будет здесь.

— Тогда... — Он опять от кого-то отвернулся, трубка проехала по щетине. — Тогда мы поехали.

Пикнуло дважды, после чего связь ушла.

Дежурный смотрел на меня поверх очков, забыв опустить ручку аппарата.

— Восьмерых? Куда ж ты их денешь-то?

— Разложу, — сказал я и взялся за шапку. — Ты до утра от аппарата не отходи, отец. Позвоню — снимай сам.

До больницы мы дошли с Нюрой молча, а окна её было видно от самого правления — светились все, вплоть до кладовой, где у меня стоял аппарат.

Значит, Петрович поднял людей, пока я висел на телефоне. Кто ему сказал — дед Гриша?.. С этой минуты у меня было часа три. Во что их вложить? Второго раза не будет: как разложу, так и приму.

В коридоре пахло карболкой и мокрым деревом. Валя тащила из автоклавной бикс, прижав его к животу, как таскают ведро с водой, боком; Петрович выкатывал из перевязочной каталку и по дороге пробовал колесо ногой.

— Восемь, — сказал я, стягивая полушубок. — Приедут часа через три. Двое лежачих, один с головой, у одного жгут на бедре с первого часа.

Петрович выпрямился и сделался вдруг очень собранным, будто с него сдёрнули покрывало.

— Восемь на пятьдесят коек, — сказал он. — Оно, конечно, страшно звучит, а положить их есть куда. Женскую освобожу, там три бабы и все ходячие.

— Освобождайте под тех, кого будем оперировать: она к операционной ближе всех. Баб к родильной, за ширму. И печь там гоните вовсю, Пётр Северьянович, потому что человека, которого три часа везли на