Хирург из будущего. Том 1 - Павел Ремизов

Нюра поила его перед дверью. Я разрешил ему пить: живот мягкий, а ждал он дольше всех. Клавдия Матвеевна села в головах, поставила эфир на табурет и накрыла парню лицо маской раньше, чем он успел её испугаться. Много ли в нём осталось крови — половина?..

— Кровь вешаем сразу, — сказал я. — Ремень снимем после того, как войдёт первая банка. Пётр Северьянович, держите бедро на весу и не давайте ему завалиться внутрь.

— Оно, конечно, на весу... — Петрович подлез под голень плечом.

Игла в вену вошла с первого раза, чего в эту ночь со мной случалось редко.

Тёмная струя пошла по трубке. Над флаконом я простоял дольше, чем следовало: в моей больнице человеку вливали кровь. Полгода назад Валя грела тут физраствор на плитке и называла его лекарством. Кто бы мне тогда поверил?..

— Давление? — спросил Гуреев из-за стола.

— Восемьдесят на сорок, — сказала Клавдия Матвеевна. — Наркоз даю.

Я распустил ремень медленно, по нитке, пережав бедро выше рукой.

Из раны сразу пошло тёмным, широко, отчего Петрович охнул, а я нащупал большим пальцем то место, где артерия ложится на кость, и прижал. Кровь унялась. Значит, ствол цел, а течёт из мышц да из кости. Лучшего в эту ночь я и не ждал... Сколько же он потерял, пока ехал?

— Обкладываем, — сказал я. — Промываем всё это дело перекисью, потом фурацилином, и не жалейте раствора: у него там хвоя и грязь с волока.

Осколок торчал наружу белым, обломанный косо, с надорванной надкостницей по краю.

Я отмывал его долго, ровнял зубчатые края кусачками, срезал размозжённые мышцы там, где они уже не отвечали на пинцет. Гуреев подавал инструмент раньше, чем я успевал назвать, — сперва это меня сбило, а потом я перестал говорить вслух совсем, потому что смысла в словах не осталось. Он видел рану так же, как я. Откуда ему знать, что мне понадобится следующим?

— Кусачки. Крючок ставлю сам, — сказал он. — Виктор Ильич, у вас сухожилие в поле, левее.

— Вижу. Обходим.

Кость мы поставили в четыре руки. Тяжелее этой минуты за всю операцию не выпало.

Тянул Петрович за голень по моей команде, Гуреев отводил мышцы, а я подводил один обломок под другой, пока концы не сошлись со звуком, который слышишь ладонью, а ухом никогда. Я оставил рану открытой в нижнем углу, под резиновый выпускник: зашивать наглухо то, что три часа ехало по волоку в грязи, — это заказать нагноение на третьи сутки и потом удивляться.

Гипс наложили лонгетой от рёбер до стопы, с окном над раной.

— Пульс на стопе есть, — сказала Клавдия Матвеевна, потрогав парню пальцы поверх простыни. — Тёплая нога.

Тёплая — а какая она будет через неделю?..

Мастер за дверью встал, едва мы вышли, и опять снял шапку. Научусь ли я это принимать?..

— Нога при нём, — сказал я. — Кость поставили, кровь влили. Через час можно посидеть рядом, только молча.

Мы срезали рукавицу с раздавленной кисти уже под лампой. Лучше бы я этого не видел на голодный желудок.

Пястные кости хрустели под пальцами по всей ширине, кожа держалась лоскутом, мизинец и безымянный висели на сухожилии, серые и холодные, как воск. А большой палец сохранился весь. Лучевая сторона под ним оставалась розовой.

— Снимайте по запястью, — сказал Гуреев. — Кисти тут нет, коллега. Мешок с осколками да шесть часов ишемии. Через сутки у него пойдёт вверх, и вы будете снимать по локоть, только уже на фоне сепсиса.

Спорить с ним хотелось меньше всего на свете.

Он был прав по всем правилам, какие писались в этой стране и в моё время тоже, и любой разбор потом встал бы на его сторону... Только этот мужик валит лес. Культя с большим пальцем — это ещё рука: ей и черенок удержишь, и ложку возьмёшь. Культя без пальца — полено. И жить ему с этим поленом лет тридцать. Кто из нас двоих окажется прав через год?..

— Аркадий Львович, два луча я отниму, спорить не стану. А первый палец с пястной оставим, если найду там кровоток. Гляньте сами.

Гуреев взял кисть в свои ладони и повернул её к свету, как поворачивают вещь, которую собираются купить.

Ноготь он придавил и отпустил. Вернётся?.. Вернулось, хоть и медленно...

— Наполняется, — сказал он и помолчал. — Хорошо. Оставляем луч. Отнимать буду я, у вас руки к утру дрогнут раньше моих, а я поспал в машине два часа. Ассистируйте.

Так я и встал вторым у собственного стола: подавал кусачки, держал крючки. Где он растерял такие руки — в кабинете?..

Голень мы зашили быстро, ключицу стянули восьмёркой, а тракторист на свою бровь всё-таки согласился, когда ему сказали, что иначе невеста засмеёт. Невесте его было под пятьдесят, и заржал он первый.

К четырём часам в коридоре стало пусто, будто ночь кончилась.

Кружки собрали, бабы разошлись по домам доить, а Зинаида Карповна уснула сидя, подперев щёку кулаком. Впервые с полуночи мне стало некуда спешить, отчего и потянуло в сон так, что заломило переносицу под очками...

— Виктор Ильич! — Валя высунулась из женской и держалась за косяк. — Ерёмин. Он молчит и его вырвало.

Я спал на ходу секунду назад, а к двери шёл уже проснувшимся.

Гоша лежал на боку, как я велел, только теперь эта поза ничего не решала: он не отвечал ни на имя, ни на щипок, дышал глубоко и редко, с длинными провалами между вдохами. Я развёл веки большими пальцами. Правый зрачок был обычный. Левый стоял широкий во всю радужку и на свет лампы отозвался лениво, будто через силу.

Пульс под челюстью шёл медленно, тяжёлым толчком. От кровопотери такой бывает?.. Никогда...

Вот оно и началось. Часа три назад мальчишка спрашивал, куда мы едем, и радовался человеку в белом... За эти три часа под костью у него натекло ровно столько, чтобы мозгу стало тесно.

— Снимок, — сказал я. — Валя, тот, первый, мокрый ещё.

Плёнку мы держали вдвоём у лампы, только разобрать на ней я сумел немногое: тонкую волосяную линию слева, наискось через теменную кость, уходящую вниз, к виску, где кость тоньше бумаги, а под ней лежит артерия. Сколько же там натекло, ложка или стакан?..

Гуреев вышел из автоклавной, вытирая руки, и встал у меня за плечом.

—