Дело чести - Андрей Владимирович Булычев

стой! — послышалась команда капитана. — Переходим поотделенно. Сейчас рота Горского пройдёт, за ней следом обоз, потом мы. Ефрейтор, Горшков, твои первыми пойдут. Антонов, десять шагов дистанции, потом твои.

— Слушаюсь, ваше благородие! — отозвались ефрейторы.

Мост и вправду ходил ходуном. Тяжелые полковые повозки выезжали на него с опаской: понтоны оседали под весом, доски настила скрипели и прогибались, а в щели между ними брызгала ледяная вода. Лошади прядали ушами, всхрапывали, и ездовые, матерясь сквозь зубы, тянули их под уздцы. Одна из интендантских фур, груженная бочонками с солониной, опасно накренилась — правое колесо соскочило с бревенчатого настила и зависло над водой. Раздался крик десятка глоток, егеря навалились плечами, выправили, и она покатила дальше. Уф! Пронесло.

Кузьма Никитин, самый молодой в отделении, но уже с аннинской медалью на мундире, таращился на этот грохот и суету с нескрываемым удивлением. На его памяти подобных переправ еще не было — в Персидский поход он к службе не поспел, в Альпах совсем другое, а тут, почитай, чуть ли не в родных землях, и эдакая страхолюдная переправа.

— Дядька Тихон, — дернул он за рукав Лыкова, — а нешто в России мосты-то совсем худые? В Италии вона какие стояли. А тут…

— В Италии, дурында, им по тыщще лет всем, — незлобиво прогудел тот, поправляя на плече перевязь. — Крепкие они, из скального камня сработаны. А тут, почитай, каждый год после половодья новый деревянный ладят. Не боись, это тебе не Чёртов мост над пропастью, тут и без шарфов офицерских обойдемся. Свой, нашинский, пусть даже и деревянный, ничего, не хуже, чем по италийскому пройдём.

Рота за ротой, чередуясь с обозными повозками, переходили на правый берег подразделения. Здесь, на небольшой возвышенности, уже дымили костры, разведённые первым батальоном. Разведчики Осокина, как всегда, следуя впереди всех, успели пообедать толканом и теперь, дожидаясь отставших, грели в котелках воду для травяного чая, лёжа на расстеленных пологах. Отделение Горшкова миновало их с завистливыми взглядами. У разведчиков свои порядки — им скоро опять бежать вперёд.

В Вольмар вошли к вечеру пятых суток пути. Уездный городок, маленький, притихший, встретил колонну колокольным звоном — звонарь на кирхе надрывался, приветствуя русское воинство. Обыватели, наслышанные о возвращении гвардии, толпились на обочине улиц, разглядывая усталых егерей.

Гарнизонные служители разводили роты по заранее отведенным домам. Стрелкам Бегова достался кривой переулок с длинным купеческим домом в самом начале. Хозяин — пожилой курляндец с бакенбардами и в смешном колпаке — суетился в сенях, пытаясь одновременно и кланяться, и объяснять на скверном русском, что «кровать-то у него в доме одна, господа военные, только для самого важного офицера, а вот солдатскую братию он может положить только в людской».

— Размещайтесь прямо в горнице, ребята! — гаркнул Кожухов, стягивая с плеч шинель. — Полати, лавки — всё наше. Хозяин, ты не бойся, мы люди не гордые, было бы где голову преклонить.

Унтер-офицер по-хозяйски оглядел комнату. Широкая, с низким потолком и жарко натопленной печью. В ней пахло кислой капустой, воском и чем-то прогорклым. После сырых и холодных ночевок в Альпах и долгого марша это всё казалось раем.

— Дорофеев, Кузька, — кивнул он двум егерям, — вам к печи поближе, сушитесь, на последней переправе всех больше промочились. Всем оружие осмотреть и обиходить, пока готовщики с ужином управятся. Сыро больно, как бы ржа не пошла, так что не ленимся, лучше всё чистим и смазываем.

— Эх, братцы, хорошо-то как! — Лыков скинул сапоги и, развернув портянки, с блаженством вытянул ноги. — Тепло, словно опять я в Италиях сижу.

Запах пошел такой, что сидевший рядом Южаков демонстративно зажал нос.

— В Италии солнце грело, а тут — печка, — произнёс Иван. — Там и на улице всегда жара, хорошо обувку сушить, а тут хужее. Ну и дух же от тебя, Тихон, исходит, как от старого козла.

— В Италии и ноги так не мокрились, — заметил Калюкин, — и сапоги так шибко не воняли. А тут вон Рябой только их скинул — и всех насмерть уморил. Худые, небось.

— Зато свои они уже, родные, — заявил Лыков. — Эти сапоги, Елизарка, всю Швейцарию прошли и через Альпы перевалили. Они, можно сказать, — святые. Их теперяча в красный угол ставить можно.

— Их на помойку надобно выкинуть, — фыркнул Калюкин, стягивая через голову пропотевшую рубаху. — Ты погляди, у тебя голенище ажно колом стоит, всё солью походной пропиталось. Поставишь в угол — точно само трубой стоять будет.

— И пусть себе стоит, — Лыков любовно погладил рыжую, истерзанную кожу. — Важные они, заслуженные. Ты, Елизарка, этого всё одно не поймёшь. Ты ведь у нас человек недалёкий, тебе только чтоб юфть была новой да скрипучей. А это, балда, сейчас не просто сапог, это, можно сказать, история боевая. Вот по этому голенищу, ежели присмотреться, картечина чирканула под Мутенской долиной. А здесь вот, гляди, дырка круглая — осколок от гранаты французской кожу просёк. А вот борозда сбоку — это когда мы через Росшток шли, я чуть было в пропасть не сорвался, об скол на камне правый сапог напоролся. Живая память это, брат, а не худая обувка.

— Живая память, — передразнил от печи Дорофеев, доставая сухую рубаху из заплечника. — А ноги-то у тебя, Тихон, небось тоже живые. Я гляжу, ты их сегодня так натомил, что они тебе спасибо точно не скажут. Чини лучше обувку, а то совсем расползётся. Где ещё новую на марше найдёшь?

— Ладно, ладно, я гляжу, тут все умные, — отмахнулся Лыков и, зевая во весь рот, полез в мешок. — А то я сам не знаю, как надо. Чего, кусок кожи в обозе зря, что ли, выменял? Филя, у тебя вроде свеча сальная целая была, одолжишь? Я потом тебе новую отдам.

— Да на кой она тебе сейчас, и так два светильника горят? — ответил товарищ. — Неужто не видно?

— Пока-то, конечно, видно, а потом, как все спать завалитесь, я в угол подсяду, чтоб не мешать, — сказал Тихон. — Сапожное дело оно ведь долгое, кропотливое, суеты шибко не любит. Если уж браться — так чтоб на совесть.

— Ладно, дам свечу, — откликнулся Филимон. — Обожди, только фузейный замок дочищу.

Горшков, устроившийся подле оконца, положил штуцер на колени и ветошью, смоченной в костном масле, принялся неторопливо натирать в замке, стараясь пролезть в каждую щёлочку. Масла было совсем мало — на донышке стеклянного пузырька, обёрнутого в тряпицу, плескалось всего ничего, — но ефрейтор не жаловался: мазал скупо, экономно, лишь бы железо не заржавело от сырого мартовского воздуха. Вместе с ним принялись обихаживать оружие и все остальные егеря. Слышался