Дело чести - Андрей Владимирович Булычев

Меж тем за окнами начинал накрапывать мелкий, занудливый дождь. Мутные стекла на двух ставнях дрожали от порывов ветра, и в печной трубе завывало так жалобно, что Калюкин, передёргивая плечами, пробормотал:

— Опять этот вой, словно дитя плачет. В Альпах так же вот выло, братцы, помните? Бывало, на перевалах как…

— Помолчи ты про Альпы! — неожиданно резко оборвал его Южаков, сидевший на лавке у самой двери. Он держал в одной руке прут, в другой — запасной кремень и никак не мог сладить с пружиной замка. — Что ты всё поминаешь их, Елизар? Тяжело там было, слов нет, да прошло уже. Чего же душу травить? Ты лучше мне скажи — у тебя дратва при себе есть? Ремень бы подшить, а то мой совсем размахрился. Дёрну невзначай, он и спадёт.

Калюкин, не обижаясь на резкость товарища, молча порылся в мешке и, достав суровую нить с шилом и напёрстком, передал Ивану. Южаков, приняв всё с благодарностью, придвинулся поближе к одному из масляных светильников и принялся за починку.

— В Дерпте, братцы, надо обязательно по базару пройтись, — негромко произнёс Дорофеев, забравшись на печь. — Говорят, там товару всякого — все лавки завалены. И кожевенники там хорошие. А то у меня, почитай, уж не подмётка, а так, видимость одна. Ещё верста-другая, и пальцы на дороге оставлять начну.

— На ярмарку, значит, все пойдём, — довольно улыбнувшись, сказал Кузьма. — Лифляндия-то эта, небось, не за тридевять земель, как бы ведь тоже Россия, а всё равно ведь словно за границей. У них тут, поди, и говор другой, и товар не нашенский. Дорого тут, небось, дерут?

— А мы тоже не лыком шиты, — отозвался Лошкарёв, закончив чистить ружьё. — Поторгуемся. Чай, русское серебро и тут тоже в чести. А ежели цену загнут — покажем кулак. Кулак-то везде одинаково понимают.

Горшков, закончив смазывать замок, поправил кремень и несколько раз звонко щёлкнул курком. Звук вышел сухой, чёткий — значит, механизм был в порядке. Отложив штуцер, он оглядел свою артель и покачал головой:

— Хватит галдеть, сороки. Завтра подъём сразу, как только рассветёт. В Дерпте днёвка у нас точно будет, а может, и два дня даже дадут, там и поторгуетесь, и погуляете. А сейчас — спать. Всё, я светильники гашу, кому надо — свечу в углу зажигайте и тихонько сидите. Кузька, в печь пяток полешков подкинь. Больше не нужно, на утро для готовки оставь.

В горнице заворочались. Кузьма шепнул что-то Науму, тот хихикнул, но быстро осёкся под строгим взглядом ефрейтора. Солдаты расползлись по лавкам, укрываясь шинелями и подкладывая под головы заплечные мешки. Печка дышала теплом, и от её нагретого бока по комнате плыло сонное, разморённое тепло. Где-то на улице, перекликаясь, прошла новая смена караулов, и снова всё стихло.

Только Лыков ещё долго возился в углу с сапогом да ворочался Калюкин, кряхтя и вздыхая, — то ли вспоминал что-то, то ли просто не мог устроиться поудобнее. Наконец, затих и он, уткнувшись носом в жёсткий воротник шинели. Сон, тяжёлый и глубокий, без сновидений, накрыл горницу, полную спящих людей, уставших от долгого марша. С утра их опять ждала дорога, а до Семёновской площади им было ещё идти — полтысячи вёрст.

Глава 2. Лифляндские вёрсты

Утро застало полк на марше. Солнце, едва поднявшееся над зубчатой стеной лифляндского леса, осветило мокрую после ночного дождя дорогу, и та заблестела, точно чешуя. Идти стало легче, перед рассветом чуток подморозило, и подошвы сапог уже не вязли в грязи, а звонко хрустели по подмёрзшим лужам.

Впереди был Дерпт — старинный, заложенный ещё Ярославом Мудрым город, отвоёванный через два столетия тевтонскими рыцарями у русских. Когда колонна втянулась на его узкие, мощённые булыжниками улочки, Алексей невольно придержал коня. Слева, надвое разрезая низкое балтийское небо, над городом царил холм Тоомемяги. Там, среди вековых деревьев, чернели величественные руины собора Петра и Павла — безмолвная громада из красного кирпича с обрушенными сводами и пустыми глазницами окон, помнившими ещё войско Ивана Грозного. Чуть поодаль доживали свой век остатки епископского замка, чьи толстые, поросшие мхом стены окончательно сдались времени. У самой подошвы холма примостился и университет, основанный шведским королём Густавом Адольфом ещё в прошлом столетии. Его старые каменные корпуса, где прежде звучала латынь, по большей части теперь стояли угрюмыми и заброшенными и постепенно рассыпались. Малая часть была отдана под военные склады и лазареты, и её хоть немного подправили. В окнах соседних с развалинами обывательских домов теплилась жизнь, и над черепичными крышами в морозный воздух тянулся утренний дымок.

— Гляди, Сергей, — негромко произнёс Егоров, кивнув на серые, ветхие стены у подножия холма. — Это ж надо — в такой глуши, в какой-то Лифляндии, и когда-то такое учёное гнездо было. Студенты, профессора…

— Так поговаривают, ваше превосходительство, что государь-то наш вот-вот подпишет указ, и снова здесь всё закрутится, только по-нашему, по-российски, — отозвался Гусев, чуть тронув коня шпорами, чтобы поравняться с генералом. — Глядишь, к тому времени, как в отставку выйдем, можно будет и лекции послушать, али и самим даже почитать. Небось по части топографии, полевой медицины или естественной истории никакому профессору не уступим? Чай, егерский глаз после лесов да болот поострее любого ихнего микроскопа будет. А вообще, если серьёзно — слышал, что тут физику якобы сам Паррот[2] зачнёт вести. А уж какой тут ботанический сад и аптекарский огород при немцах был — загляденье. Говорят, всё скоро восстановят.

— В отставку выйдем… — Егоров горько усмехнулся, глядя на пустые глазницы Домского собора. — Дожить бы до неё, Сергей. Нам пока не до неё и не до физики с Парротом.

Полк не стал задерживаться в тесных улочках центра и проследовал дальше. Вскоре городская черта осталась позади, и солдаты расположились на постое в выстроенных на окраине просторных казармах. Два дня отдыха пролетели незаметно. Люди отсыпались, стирали бельё, чинили изношенную амуницию. В первый же день, едва разместившись и немного приведя себя в порядок, Лыков, Южаков и ещё с полдюжины егерей, получив увольнительные, отправились на знаменитую Дерптскую ярмарку.

Огромное торжище шумело на площади перед ратушей. Лифляндские кожевенники разложили на прилавках сыромятные кожи и крепкие сапоги на «дубовой» подошве. Кожа была выделана так плотно, что звенела под ногтем, будто сухая доска. Лоточники, звеня колокольчиками, расхваливали товар из шейных коробов, предлагая: костяные гребни, медные пуговицы, иголки, шилья и бруски-оселки для правки ножей. У самых дошлых нашлись и куски