Дело чести - Андрей Владимирович Булычев

В стороне, у края площади, где пахло гуще, выстроились телеги. Там из огромных бочек продавали на розлив дёготь и колёсную мазь, черпая тягучую жижу длинными ковшами прямо в посуду покупателей. В воздухе плыл аромат свежего хлеба, копчёной рыбы и можжевелового дыма от костров, где пекли ячменные лепёшки.

Фельдфебель Лужин прохаживался вдоль рядов и задержался у лавки с женской галантереей, где среди пёстрых лент и кружев висели тяжёлые шали. Рядом тут же пристроился Аникеев.

— Фёдор Евграфович, уж не для себя ли обновку приглядываешь? — хитро прищурившись, пошутил друг. — Может, сарафан присмотреть? К твоим-то усам в самый раз будет.

— Я тебе, Борька, сейчас такие «кружева» шомполом навешаю, что тошно будет, — незлобиво проворчал Лужин. — Иди лучше свою рожу отчисть, где сажей так замарался? А то от тебя как от варнака все торговки попрятались.

Аникеев озадаченно хмыкнул и машинально потер щеку заскорузлой ладонью.

— Сажей? — Он недоверчиво глянул на свои пальцы. — А-а… это я, видать, когда у лепешечника через воз протискивался, об котел мазнулся. Да и пусть прячутся, Евграфович! Мне с ними, чай, детей не крестить. Зато, глядишь, за такого разбойника и цену не заломят — побоятся.

Он еще раз усердно провел рукой по лицу и как ни в чем не бывало уставился на прилавок.

Лужин присмотрел платок из тонкой шерсти с алыми цветами и, для порядка поторговавшись, отсчитал положенную сумму.

— Ого! — присвистнул озабоченно Аникеев. — Да на эти деньги можно цельный бочонок вина взять!

— Иди ты со своим вином! — отмахнулся Лужин. — Только и мысли о хмельном. — Это для Дуни моей. Она у меня в плечах крепкая, статная — Царь-колокол! За такой бабой как за каменной стеной. Я в походах, а она и за хозяйку, и за мужика.

У лавки игрушечника Лужин выбрал резного коня с колёсиками на палке.

— А это вот для Ваньки, — сказал он подошедшему Соловьёву. — Обещал ему ещё на пять лет такого, да не сложилось. Будет за провиантскими складами на нём в атаку на крапиву ходить.

Вечером в расположении отделения ефрейтора Горшкова кипела работа. В углу Южаков кроил сыромятную кожу. Калюкин Елизар натирал нитки воском, превращая их в крепкую дратву. Родька методично постукивал молотком, выправляя пряжку. Рябой Лыков Тихон вместе с Дорофеевым и Шиповым пробовали новое шило, а Лошкарёв и Ткачёв, вытряхнув крошки из сухарных мешков, застирывали их в корыте, чтобы потом просушить на печи.

Под светильником, горевшим на стене, пристроились молодые — Кузьма Никитин и Наумка. Кузька, на чьём мундире поблёскивала Аннинская медаль, надраив награду суконкой, сосредоточенно мял в кулаках полосы нового холста, выбивая из ткани лишнюю жёсткость. Наумка же, достав купленный кусок мела, усердно растирал его в миске, готовясь чистить перевязь. Белая пыль тонким слоем оседала на его пальцах.

— Ты, Кузьма, медаль-то завтра лучше в ранец припрячь, — хохотнул товарищ, — а то поутру, ежели опять в город пойдём, от твоего сияния все девки у заставы ослепнут. И бросай уже портянки, что ли, не дело это кавалеру цельный час с обычным холстом возиться, словно новобранцу какому. Брось ты уже эти тряпки, завтра и в старых походишь. Простирнул маненько и ладно.

Кузька отложил одну полосу в сторону, взял другую и принялся так же усердно её выхаживать.

— Это да-а, медаль, она больше для чести и царёва смотра, её под дождь да пыль заставскую совать нечего, — степенно, словно хорошо послуживший ветеран, отозвался он. — Так что в ранец её и положу, целее будет. А эта тряпица, как ты говоришь, она для дела, чтоб ноги в пути не подвели. С гнилой портянкой далеко ведь не пройдёшь, будь ты хоть трижды прыткий кавалер. Полк, Наумка, он ведь не парадным блеском, а крепким шагом на марше живет. Ноги собьёшь — и в строю не удержишься, а без строя ты не герой уже, а обуза и груз для подводы.

— Ишь, герои, — Горшков негромко хмыкнул, проверяя пальцем свежий шов на мундире. — Всё верно, Кузьма, медаль — она больше для парада, а в походе тебя только ноги и выручат. Выхаживай холст на совесть, времени у нас до послезавтрашнего утра вдосталь. Чинитесь, братцы, не спеша. Хороший инструмент на торгу взяли, чего же он без дела-то будет лежать?

В нагретой печью и телами казарме стало уютно. Слышно было только, как с натужным хрустом проходит навощенная нить сквозь толстую кожу да глухо постукивает молоток. Пахло дёгтем, воском и пыльным мелом. Отделение обживалось на новом месте, пряча ярмарочные гостинцы на самое дно глубоких заплечников, поближе к свежему исподнему.

Капитан Бегов, проверяя своих егерей, только головой покачал: рота гудела как улей, но дело спорилось. Конечно, сукно на плечах осталось вытертым от лямок мешков, а сапоги с избитыми носками и глубокими трещинами на сгибах всё так же помнили каждую версту пройденного пути. И тем не менее к вечеру второго дня отдыха всё было приведено более-менее в божеский вид. Глубокие порезы и дыры на коже обуви егеря затянули дратвой и хорошенько затерли воском, сбитые задники густо замазали жирным дёгтем, а втёртый мел скрыл въевшуюся в амуничные ремни дорожную пыль. Ротный командир прошёл мимо нар, видя, как вчерашнее рваньё трудами солдат превратилось в латаное, но крепкое снаряжение. Новым оно, конечно, не стало, но службу справить еще могло.

Тем временем в штабной комнате полковой интендант докладывал генералу Егорову о пополнении запасов:

— Ваше превосходительство, в здешнем армейском магазине провиант выдали сполна. Сухарей — на целую неделю, крупы — на пять дней, солонины — десять бочонков, и фуража для лошадей отгрузили. Квашеной капусты и даже сала удалось закупить у местных для приварка. Цены, правда, сильно кусаются — лифляндцы народ прижимистый, но в дорожную казну мы уложились.

— Добро, — кивнул Алексей. — Дальше как обычно, Александр Павлович. Посылай Колеганова впереди колонн в Нарву. Пусть налегке с десятком верховых убывает и там хлопочет о постое. Все сопроводительные бумаги для него уже выправлены, пусть забирает их у Гусева.

— Почти сто восемьдесят вёрст, ваше превосходительство, — вопросительно посмотрел на генерала Рогозин. — Точно без днёвки пойдём? Может, посерёд пути прямо на берегу Чудского озера в рыбачьей деревне отдых устроим? В том же Чёрном посаде[3]. Большое, богатое село, к тому же старообрядцами нашими заселённое.

— На ночлег да, встанем, а вот дневку делать не будем. — Егоров покачал головой. — Спешить нам нужно, Александр Павлович, апрель начинается, нужно