Дело чести - Андрей Владимирович Булычев

— Так-то да, это верно, — согласился интендант. — Обозные жаловались, что тяжело последние два дня шли, пришлось даже стрелковым ротам им помогать. По Нарве всё понятно, ваше превосходительство, но я Колеганову всё же скажу, чтобы он со старостой и в Чёрном посаде встретился. Пусть старообрядцы хотя бы хорошую ночёвку полку устроят? Горячим домашним егерей накормят, тем же рыбным, места ведь там уловистые. А рыбу местные в погребах-ле́дниках ажно до самого июля хранят.

— А вот это пожалуйста, пусть договаривается, — сказал Алексей. — Заплатим сколько нужно.

После двух дней отдыха полк покинул Дерпт и двинулся вдоль западного берега Чудского озера. Дорога здесь шла по песчаной гряде, поросшей редким сосняком. Справа, за деревьями, то и дело открывалась широкая свинцово-серая гладь. Озеро ещё стояло подо льдом, но тот уже сильно потемнел, набряк вешней влагой и отошёл от берегов полосами мутной воды. Холодный ветер гнал вдоль кромки белую ледяную кашу, скрежещущую о прибрежные камни. У самого горизонта белёсое поле сливалось с низким небом, и лишь редкие очертания далеких рыбацких деревень на мысах напоминали о том, что жизнь в этих суровых краях всё же теплится.

— Красиво, — негромко произнёс ехавший в строю конно-егерского эскадрона Пятков. — Прямо как у нас под Новгородом. Те же сосны, тот же мох на камнях, та же красота необъятная. Только озеро, пожалуй, тут побольше батюшки Ильменя будет, хотя кто его знает, тот ведь тоже преогромный. Хорошие места.

— А то, — отозвался Голованов. — Земля-то теперь нашинская, пусть и Лифляндия. Их благородие сказывает, что при царе Петре Алексеевиче она ещё расейской стала.

К вечеру шестого дня пути впереди, над крутым обрывом Наровы, показалась серая громада Длинного Германа. Крепость, помнившая датских рыцарей и шведских королей, грозно высилась над переправой, а напротив неё, на русском берегу, скалились зубчатые стены Ивангорода. Тракт, раскисший от весенней оттепели, превратился в сплошное месиво из песка и колотого льда, но едва впереди замаячили бастионы, егеря словно забыли о пройденных верстах. По рядам пронеслось бодрое: «Подтянись! Гвардия входит!» На высоких валах, возведенных ещё шведами, уже толпился местный гарнизон, с любопытством разглядывая подошедший к городу полк.

Егеря входили в Нарву под колокольный звон Спасо-Преображенского собора. Сапоги гулко топали по мокрой мостовой, перекрывая скрип телег. За год в Италии и Швейцарии гвардейское сукно выгорело и продралось на скалах, а долгий марш через немецкие земли и Польшу превратил мундиры в латаную ветошь.

Горожане смотрели молча. Купцы и ремесленники провожали глазами заросшие, тёмные от загара лица и порыжевшие плечи егерей. Полк шел в обносках, но ногу держал ровно. Топот тысяч ног глухо отдавался от каменных стен домов.

У ратуши генерал Егоров спрыгнул с седла и махнул рукой, приказывая разводить людей. Полк распределили по бастионам «Виктория» и «Гонор». Когда егеря втянулись под сырые своды и свалили ранцы на солому топчанов, над рекой уже стемнело. Две крепости по берегам реки Наровы стояли друг против друга, как два преогромных куска серого камня.

В каземате бастиона «Виктория» гудела большая печь, встроенная прямо в толщу стены. Открытая дверца топки бросала мечущиеся отблески на каменные своды, выхватывая из темноты обветренные лица егерей. Пахло прелым деревом старых нар, гарью и сырой известкой, которую не мог изгнать даже жаркий огонь.

Горшков привалился спиной к тёплой кладке и, вытянув гудящие ноги, неспешно пропускал через пальцы ремешки патронной сумы, проверяя, не подгнили ли нитки. Работа была привычная, почти бессознательная, дававшая отдых голове.

— Ну и стены же тут, — Кузька повёл плечами и поёжился, глядя, как пляшут тени в углах. — Толстенные, будто в могилу залез. В Альпах на перевалах, помните, как ветер до костей пробирал, а тут вроде и закрыто, а холодом от стен тянет, как из склепа.

— Сырость, — коротко отозвался Южаков, перебирая в заплечнике. — В ней всё дело, Кузьма, она веками тут копилась. Швед-то стену клал на совесть, в полторы сажени толщиной, да только извёстка здешняя воду пьёт, как голь кабацкая. Тут не то что шинель, и кости за ночь отсыреют. Гляди, вон как углы «плачут» — к утру под спиной не сухая солома будет, а болотина.

— Не, Ваня, — перебил его Калюкин, ковыряя ногтем белый налёт на шве, — это не извёстка виновата. Это просол. Стены эти морской солью насквозь пропитаны, её сюда с моря тянет. Оно-то тут совсем рядом. Я в девяносто четвёртом в похожем каземате на посту стоял — к утру мундир весь седой стал, будто в муке валялся.

— А как же Петр-то царь-батюшка шведа здесь бил, а? — Кузька снова обвёл глазами каземат, словно пытался представить себе грохот осадных орудий. — Выходит, прямо вот по этим стенам ядрами садили? А им-то хоть бы хны, так и стоят.

— По этим-то замковым стенам стрелять без толку было, — поправил его Горшков, откладывая суму в сторону и берясь за моток дратвы. — Наши пушкари по выносным бастионам били, что впереди города стоят. Целых два месяца, говорят, колотили, пока каменную одежду на валах в щебень не разнесли и брешь не пробили. А вот как хороший пролом открылся — тут уж наши медлить не стали. Пять пушек разом ухнули, дали сигнал, и пошли полки на приступ. По лестницам на вал взлетели, штыками шведа с бастионов посшибали да ворота топорами изнутри разнесли. Меньше чем за час вовнутрь ворвались! Сам царь Пётр посреди Нарвы с обнажённой шпагой скакал, гнев свой вымещал за старую обиду. Так что эта крепость, считай, сначала чугуном русским разбита, а после — солдатской злостью да штыком взята.

Он помолчал, затягивая узел на дратве, и добавил негромко:

— Тут, считай, гвардии нашей и есть колыбель. Так что мы не в гостях — мы у своих корней как бы ночуем. Ты, Кузьма, это помни, когда завтра на караул встанешь. Обмозгуешь, представишь, как оно было, — глядишь, и часы быстрей пролетят.

Горшков на мгновение прервался, проверяя пальцем натяжение нити, и глянул на молодого егеря.

— Слыхал, небось, отчего у преображенцев отвороты на сапогах красные, а прежде и чулки такие же были? Это всё отсюда, из-под этой самой Нарвы пошло. В первый-то раз, ещё в семисотом году, когда швед нас крепко прижал и армия побежала, одна только гвардия не дрогнула. Встал преображенский полк вот так же у реки в каре, штыки выставил и стоял насмерть. Говорят, кровищи тогда под ним столько натекло, что солдаты по