Самурай и ивы - Майкл Бишоп

сбивало с толку (она даже спросила у светлокожего Тая Костурко, которого обучала катанию, что могло это имя означать), Джорджия Кауторн теперь понимала, что это было единственным сдерживающим фактором от того, чтобы она не бросилась на Саймона Фаулера, этого миниатюрного человечка, и не треснула его башкой пару раз об пол.

2. Магазин Кудзу

Джорджия/Квикег спустя два дня после спора (ну, если можно было это назвать спором), в течение которых она требовала, чтобы он больше никогда не смотрел на неё, попробовала снова пообщаться. После рабочей смены, и душа из спрея-распылителя, она поднялась на лифтовой площадке наверх и по пешеходным дорожкам стала пробираться к магазину Басенджи.

“И чего я веду себя как дура”, — задалась она вопросом. И не могла ответить на него. Она прошла мимо фонтана с орнаментом и окон корпуса Нового Персикового Дерева, отливавших серебряно-голубым. Рассеянно помахивая концом своего пояса-цепочки, она разглядывала себя в окнах: женщина-зулуска, скорее всего, и, несмотря на габариты, очень даже женственная.

Теплица Саймона Фаулера располагалась в следующей за корпусом Нового Персикового Дерева многоквартирной секции, которая была грязной и очень сильно походила на то здание, в котором она выросла (в Бондвилле). Теплица выглядела облезлой, втиснутой между разрушающимися руинами, ряд стеклянных панелей на её крыше или были разбиты, или пошли многочисленными трещинами. Неудивительно, что дела её маленького человека-собачки катятся вниз. Кто же придёт в такое место, как у Басенджи, чтобы купить гидропонную розу своему любимому прожигателю жизни или что-то ещё, что выглядит по дороже простой корзинки, которую вешают под потолком, или букета гардении? Она не знала, зачем фактически себя наказывает, заставляя разыскивать этого маленького зануду. Разве она уже не проделывала этого когда-то? Может уже хватит?

Или всё дело в иве, которую он показывал ей? Она захотела увидеть её снова, правда, так же, как и его самого. Нет, глупость — не хотела она его видеть.

Дзень, зазвонил звонок, дзинь-дзень.

Влажные цветы висели вдоль стен, папоротники высовывали свои узкие листья из каждого угла, а в центре помещения в специальной терракотовой крепости стояли цветы в горшках. В прошлый раз, когда она приходила сюда, лицо Басенджи с явными восточными чертами выделялось среди этого зелёного разнообразия подобно тарелке из необожжённой глины, будучи таким же хрупким и коричневым. Он был за стойкой и возился со своим бонсаем из ивы. Но сегодня Квикег никого не увидела в помещении магазина — здесь были только различные растения, и от них шёл тяжёлый аромат.

— Басенджи, — позвала она. — Эй, Басенджи.

Он не спеша вошёл в помещение магазина из расположенной за ним теплички, вытирая грязь и комки торфа со своих рук.

— Опять ты, — сказал он. — Что ты хочешь?

— Ты сладенький Басенджи. Чертовски сладенький.

— Что ты хочешь? — Он не назвал её по имени Квикег. Это был не хороший признак. Да, уверяю вас, не хороший.

Она минутку поразмышляла, опёршись одной рукой на своё бедро, зелёная накидка плотно облегала её стан. Голова Джорджии возвышалась над его головой.

— Я хотела бы посмотреть на маленький кустик, который ты выращивал последнее время.

— Знаешь, ты его видела в последний раз. А сейчас я занят.

— Ты занят. Ты не из тех, Басенджи, с кем легко общаться. Я подумываю над тем, чтобы купить этот куст. Что скажешь на это?

— То, что ты, вероятно, не способна позволить себе это.

— Я экономная, Басенджи. Я пришла на торги, и ты показываешь мне то, что я хочу увидеть. Ты должен показать.

— Эта ива имеет высокую цену …

— Ух-ты, — прервала она его. — Сэр, вы должны мне показать товар, прежде чем вы упакуете его по своей цене.

Что ему следовало предпринять? Чёрная амазонка с каким-то бисером во рту и с чем-то немного, очень немного более существенным, скрывающимся внутри её черепа под шапкой волос, сплетённых в эти нео-ностальгические косички: изящную искусную плетёнку, напоминающую Африку, которой, вероятно, уже не существует (похожее было и на родине его матери — очень похожее). Бедный Басенджи. Эта фраза пришла ему на ум, когда он стоически махнул рукой Квикег, чтобы она обошла прилавок. Бедный Басенджи. Он даже не заметил, что употребил в отношении себя то имя, которая она ему дала.

3. Страницы из блокнота

Эту покорность, это непротиводействие он презирал в себе. Сегодня утром он достал блокнот, в котором записывал свои реакции на стимулы, определявшие его эмоции. Он открыл его случайно на каких-то своих записях. Сейчас, когда Квикег обходила прилавок, на одной из его полок лежал этот блокнот, открытый как раз на тех же самых страницах. Ещё задолго до переселения на Девятый уровень Саймон Фаулер записал на них следующее:

Бушидо есть путь Воина. Но наш инстинктивный бушидо сегодня вытравлен из нас. Многие уже забыли — какая это честь находиться вне Кокона, который держит нас внутри себя.

Сеппуку есть ритуальное самоубийство, которое могут совершить только воины и те, кто заслужил право умереть достойно. Хара-кири (разрезание живота) — вульгарное действие, разрезать себе живот, думая, что совершают сеппуку, могут только лузеры и женщины.

Мой отец умер от алкоголизма. “Кровоизлияние в мозг”, — гласили результаты вскрытия. Точно такой же бессмысленный эвфемизм произнесли врачи по поводу смерти Дилана Томаса, случившейся более 90 лет назад в городе, который сейчас называется Городским Ядром Нью-Йорка.

Древняя японская каста самураев презирала поэзию, считая её женским занятием. Иногда мне тоже так кажется, особенно, когда я сам её пишу. Самураю также следовало презирать самоанализ, чем я занимаюсь на страницах этого блокнота.

А может и нет. Великий шогун Иэясу (1542-1616) пытался реформировать устои самураев: он поощрял их устремления ценить искусство. Иэясу умер в один год с Шекспиром.

Пример самурая и одновременно художника