Для тебя бессмертный III - Сим Симович

Оскорбление матери. Слово «шлюха» гулким эхом бьется о мраморные своды.

Скука испаряется мгновенно. Внутри вспыхивает ледяная, арктическая ярость. Мир сужается до одной пульсирующей точки.

Рывок. Посейдон вскидывает трезубец, ударяя древком о пол. Плотная стена воды бьет в грудь, сбивая с ног. Быстрое, жесткое скольжение по мокрому мрамору. Кувырок. Дистанция разорвана. Прыжок.

Пальцы намертво впиваются в густую, мокрую бороду бога. Резкий рывок вниз и на себя. Лоб с жутким хрустом врезается в чужую переносицу. Дезориентация. Левое колено с размаху дробит ребра. Хруст костей под влажной плотью звучит как идеальная симфония.

Начинается садистское, показательное уничтожение. Удары становятся медленнее. Болезненнее. Разорванная кожа. Сломанные суставы. Посейдон падает, захлебываясь собственной кровью. Голые руки смыкаются на мокрой шее. Мышцы вздуваются от напряжения. Сухожилия трещат.

Тяжелый, влажный хруст позвонков. Голова с мерзким чавканьем отрывается от туловища. Пальцы разжимаются, брезгливо роняя кусок мяса на пол. Ладонь перехватывает тяжелый трезубец из остывающих пальцев. Древко приятно вибрирует скрытой мощью.

Широкая, уходящая в небо лестница к главному трону. Воздух становится совсем жидким. Электричество покалывает кожу мелкими иглами. Предвкушение хорошей драки, без которой вечность становится пресной.

Вершина Олимпа. Зевс. Мечет молнии, небеса раскалываются от грома. Разряд бьет прямо в широкую грудь. Запах собственной паленой кожи и кипящей крови. Рана мгновенно затягивается с тошнотворным шипением. В горле рождается хриплый, издевательский смех. Нордический прищур ловит черные тени в грозовых облаках. Знакомый, резкий кар воронов. Хугин и Мунин. Одноглазый Всеотец внимательно смотрит из своего Асгарда. Спектакль получает идеального зрителя.

Трезубец балансируется в руке. Центр тяжести идеален. Короткий разбег. Бросок.

Золотое древко со свистом рассекает ионизированный воздух. Зевс не успевает даже поднять руку. Три лезвия с жутким хрустом пробивают широкую грудь, намертво пригвождая Громовержца к спинке его же вычурного трона.

Тишина. Только влажные, сипящие хрипы умирающего бога и шелест вороньих крыльев в вышине. Стоять над поверженным царем Олимпа, тяжело втягивая носом запах озона и крови. Задумчивый, долгий взгляд в грозовое небо. Густая слюна собирается во рту. Смачный, полный презрения плевок падает прямо на застывшее лицо Зевса. Точка.

Пространство плывет. Раскаленный античный мрамор теряет форму, стекая в липкую, серую темноту.

Запах озона и горящей божественной плоти резко обрывается. В ноздри бьет тяжелый, густой дух реальности. Затхлый аромат жженого воска. Кислые нотки пролитого с вечера вина. Едкий запах собственного холодного пота.

Глаза открываются.

Никакого слепящего олимпийского неба. Только тяжелый бархатный балдахин кровати в покоях Палаццо делла Раджоне. Полумрак. Влажные простыни мерзко липнут к спине.

Пальцы судорожно сжимаются, ища гладкое, гудящее мощью древко отнятого у Посейдона трезубца. Находят лишь скомканный шелк.

Грудная клетка тяжело вздымается. Выдох со свистом вырывается сквозь стиснутые зубы. Фантомное ощущение абсолютного, всесокрушающего могущества медленно растворяется в утренней прохладе каменного замка.

Сны стали слишком пафосными. Слишком много кричащего золота, слишком много дешевой театральности. Идеальная метафора гниющего мироздания, где даже выдуманные боги ведут себя как истеричные портовые шлюхи.

Губы кривятся в презрительной усмешке. Зевс. Кратос. Какая чушь.

Густая слюна собирается во рту. Плевок летит прямо на каменный пол.

Сбросить мокрое одеяло. Босые ступни касаются ледяных плит. Этот холод — настоящий. Отрезвляющий. Больше никаких галлюцинаций.

Подойти к медному тазу. Вода за ночь остыла до ломоты в костях. Зачерпнуть полные ладони. Плеснуть в лицо. Ледяные капли стекают по широкой груди, впитываясь в плотную ткань нижних штанов. Смыть остатки античного бреда.

Взгляд в массивное венецианское зеркало. Оттуда смотрит не пафосный небожитель, а хищник. Голубые глаза горят холодным, прагматичным огнем. Волосы растрепаны. На шее ровно бьется жилка.

Идеальное, не тронутое веками тело. Тысячелетнее проклятие, завернутое в безупречную физиологическую оболочку.

За открытым стрельчатым окном занимается рассвет. Небо над Ломбардией наливается цветом свежей артериальной юшки.

Прислушаться. Никакого утреннего благовеста. Никакого перезвона.

Тишина.

Леонардо постарался на славу. Все святые языки вырваны с корнем из городских колоколен и отправлены в плавильные печи. Верона лишилась голоса, но обрела зубы. Бронзовые, огнедышащие зубы, готовые рвать миланскую плоть.

Натянуть свежую рубаху. Плотный лен приятно царапает кожу. Поверх — простой, потертый кожаный колет. Никакой расшитой золотом епископской сутаны. Сегодня не будет лицемерных месс и проповедей о смирении. Сегодня день цифр, крови и логистики.

Тяжелые сапоги. Знакомый скрип жесткой кожи. Широкий ремень с засапожным ножом. Надежность стали всегда лучше любых молитв.

Дверь в покои тихо скрипит.

На пороге вырастает массивная фигура Штарка. Немец выглядит так, словно не спал неделю. Под глазами черные провалы. Квадратная челюсть намертво сжата. На широких плечах лежит густой слой уличной пыли.

Короткий, понимающий кивок вместо приветствия.

— Караван готов, — голос генерала звучит как скрежет ржавой пилы. — Тридцать укрепленных телег. Рессоры скрипят, оси прогибаются. Золото тяжелое. Патриции выли всю ночь, но отдали всё. Лореданы попытались утаить сундук с фамильным серебром.

Взгляд ледяных глаз сверлит немца.

— И?

— Сундук уже в телеге. Глава семьи в пыточной. Без ногтей на правой руке.

Широкая, искренняя усмешка. Идеально. Старый добрый немецкий порядок.

— Оставь графа висеть на дыбе до обеда. Пусть поразмыслит о смертном грехе стяжательства. Потом отпусти. Страх должен ходить по улицам на двух ногах и рассказывать соседям, как невыносимо больно лгать Святой Церкви.

Штарк деревянно кивает. В его глазах плещется жуткая смесь собачьей преданности и животного ужаса.

Подойти к дубовому столу. Налить в серебряный кубок вина. Обычного, кислого тосканского. Глушить спирт с самого утра — дурной тон даже для бессмертного.

Крупный глоток. Горло приятно обжигает кислотой.

— Когда выступаете?

— Через час. Гвардия в оцеплении. Двести лучших, проверенных бойцов. Пойдем по старой римской дороге на север. Прямиком к ледникам.

В груди шевелится холодное, расчетливое удовлетворение.

Первый транш. Плата за страх. Дракон получит свою десятину. Огромная крылатая тварь будет спать на веронском золоте, гарантируя, что ни одна армия