Иной путь хищника - Анатолий

— Я очень надеюсь на тебя, сынок. Всё будет нормально. Мы справимся.

На следующий же день Георгий пошёл в военкомат. У него была срочная служба в разведке, хорошая характеристика, опыт работы с техникой — и, главное, он не боялся. Он не хотел быть героем. Он хотел денег. Контракт давал выплаты, подъёмные, ежемесячные начисления. Этого должно было хватить на операцию. А если нет — значит, он будет воевать дальше, пока не наберёт нужную сумму.

Но была ещё одна причина, о которой он не говорил даже себе вслух, — месть. Холодная, тяжёлая, как кусок свинца в груди. Боль будто пронизывала всю его внутреннюю суть. Он не знал, кто именно выпустил тот дрон, кто отдал приказ, кто просчитал траекторию и зачем вообще это делать. Но он знал, что где-то есть люди, которые делают такие вещи, — и он хотел оказаться там, где эти люди становятся целью.

Служба началась быстро. Его взяли в инженерно-сапёрную группу: разбираться с техникой, ставить заграждения, разминировать, иногда сопровождать колонны. Здесь было много таких же мужчин — тех, кто кого-то потерял. Поэтому он не выделялся: работал чётко, без лишних слов, и вскоре стал тем, на кого все оглядывались, когда что-то шло не так. «Мех разберётся», — говорили про него.

Время шло, боль потери, конечно, не ушла — она лишь стала слегка приглушённой. Сын понемногу оживал: они часто переписывались и созванивались, и Паша очень просил, чтобы отец вернулся. Но самое главное — деньги помогли дочке: она шла на поправку, и это грело душу.

Однажды колонна попала в засаду. Они шли по узкой дороге между холмами, когда с высоты ударили из гранатомётов. Машины горели, люди разбегались, кто-то выкрикивал приказы, кто-то просто звал на помощь. Георгий пытался вытащить водителя из загоревшейся машины, когда рядом рвануло.

Последнее, что он помнил, — жар, ударная волна, которая сбила его с ног, и мысль: «Не успел».

А потом была темнота. И в этой темноте — странный холод, будто его тело рассыпалось на частицы. А следом — резкий, оглушающий переход: не свет в конце тоннеля, а внезапное ощущение тела. Маленького, хрупкого, но с такой острой болью внутри. Мысли в голове плавились, мозг будто кипел. «Где я? И… кто я?»

Пы. Сы: начал потихоньку править текст. Так как мне намекнул один из подписчиков, про «политическую ситуацию», я не стал сильно менять общий тон этой главы. Оставил некую «безликость», но все же чутка добавил жизни в главу. Надеюсь так по лучше.

Глава 2

Война кончилась — и тут же началась новая. Только эта война шла не снаружи, а внутри: в груди, в голове, в каждом вдохе, где вместо воздуха — пепел. Слишком много смертей. Слишком много рёбер, хрустнувших под когтями.

Логан стоял на берегу какой-то европейской речки. Запах пороха въелся в кожу, будто его уже не смыть ничем. Руки помнили, как ломаются кости, и это знание было тяжёлым, липким, как смола. Он убивал на этой войне много. Слишком много — даже для того, кем он был. А зверь внутри… Он не просто насытился. Он привык. И теперь сидел там, довольный, тёплый, тяжёлый — как кот, который устроился на самом удобном месте и уходить не собирается.

И тут, как назло, в голове всплыл совет Огуна — голос старого учителя, врезанный так глубоко, что даже если захочешь забыть — не выйдет.

«Ты не победишь зверя, заперев его. Ты победишь его, научившись жить рядом с ним так, чтобы он не рвался наружу. Отправляйся в Японию. Найди человека по имени Бандо Сабуро. Он знает, как учить таких, как ты, — не мечу, а покою».

Логан хмыкнул про себя: «Покой? Да я уже забыл, как это слово звучит». Но выбора не было. Остаться — значит через год или два стать таким же, как те, кого он привык убивать.

Виктор тогда покрутил пальцем у виска: «Чего ты нюни распустил?» Но Логан не спорил. Просто собрал вещи.

Япония встретила его равнодушно — вообще никак. Будто он для неё был не легендарным мутантом, а просто ещё одним прохожим, которому не хватило сдачи. У них с братом всегда был талант «искать», так что найти спрятанную в горах деревню Жасминовые Водопады оказалось проще, чем найти открытую лавку в воскресенье: зашёл, спросил, пошёл.

Бандо Сабуро оказался невысоким, сухим стариком с глазами, которые, казалось, видели не только его лицо, но и все его грехи, страхи и даже те сны, о которых Логан старался не вспоминать. Он посмотрел на Логана так, будто уже знал, что будет дальше — и не был в восторге.

— Ты пришёл учиться контролю, — сказал он без предисловий. — Но контроль — это не клетка. Клетка ломается. Контроль — это когда зверь сам решает остаться внутри.

Логан мысленно закатил глаза. «Опять эти местные заморочки. Ну ладно, давай превозмогать».

Но обучение оказалось совсем не тем, к чему он привык. Никаких спаррингов, никаких мечей, никакого «бей сильнее». Только покой и тишина. Сидеть у водопада по шесть часов и слушать, пока шум воды перестаёт быть шумом и становится частью тебя. Рубить дрова и замечать, когда рука дёрнется быстрее, чем нужно, — и останавливать. Дышать так, чтобы каждый вдох был осознанным: ведь зверь живёт в том дыхании, о котором ты позабыл.

«Да-да, обычная дыхательная гимнастика, только с пафосом», — думал Логан. Но делал. Потому что внутри становилось чуть тише. Не навсегда, но хоть на минуту.

Четыре года. Логан приехал в Японию зверем, а из неё вышел… ну, не человеком. Но кем-то, кто хотя бы знал, как с этим зверем соседствовать. Впервые за долгие годы его руки к чужому горлу тянулись вяло, будто устали.

Итсу он встретил на четвёртом году. Она шла по тропе от храма с корзиной трав, и Логан остановился, будто в него снова выстрелили — только на этот раз не в тело, а куда-то глубже, туда, где обычно тихо. Вместо боли было приятное