Правнук Петра - Алексей Лапышев

…И, его дружок, Петер Крайцер, совсем не похожи они, один маленький, да удаленький, второй — истинный ариец, а вместе такая пара…

…А вот и Дима Кумани, авантюрист, грек, почти контрабандист…

…И Сергей Ким, такой квадратный и не совсем русский, но такой надежный…

…И наконец наш викинг, Иван Иванов, я просто уверен и сейчас немало дам поглядывают на него, а он непробиваем, кажется ледяной глыбой, но сорвётся и пиши пропало, берсерк..

Да, это моя команда, они рядом, и я могу на них положится, я уже это знаю…

А внизу, на улице, полторы сотни человек наших дружин, готовые ко всему.

И это и правда волки, мои волки…

************************************************

В Петербурге иногда всё решалось словами.

Но слова всегда звучали убедительнее, когда за ними стояли солдаты.

Пётр Борисович Шереметев медленно вышел вперёд.

Он был без шлема, без генеральского плаща, в строгом мундире. Светлые волосы тронула седина. Лицо оставалось тяжёлым и неподвижным, будто вырубленным из старого камня.

— Господа, — сказал он.

Голос его не был громким.

Но в зале сразу стало тихо.

— Её императорское величество Елизавета Петровна скончалась этой ночью, примирённая с Богом и исполнившая долг перед Россией.

Несколько человек перекрестились.

Кто-то опустил голову.

Шереметев выдержал паузу.

— По смерти государя первое дело верных подданных — не спор о выгоде, не поиск милости, не суета при дворе. Первое дело — сохранить престол, закон и мир в земле русской.

Он посмотрел на двери.

— Господа, двери дворца закрыты не против вас, а против смуты. Пока Российскому престолу не дан законный государь, никто из нас не вправе разносить по столице слухи, страх и раздоры. Решим дело здесь, перед Богом, Сенатом и честью наших домов.

Вот теперь все всё поняли.

Никого не заперли.

Никому не угрожали.

Просто каждому дали выбор.

И если кто-то решит выйти отсюда против принятого решения — он выйдет не как свободный дворянин, а как человек, выбравший смуту.

Шереметев кивнул.

Вперёд вышел протоиерей Дубянский.

Старый духовник Елизаветы держал в руках небольшой запечатанный пакет. Его лицо было усталым, почти серым, но руки не дрожали.

— Сие письмо, — произнёс он, — вручено мне покойной императрицей с повелением открыть в день её смерти, в присутствии Святейшего Синода, Правительствующего Сената и чинов, призванных хранить Российское государство.

Он сломал печать.

Писец принял лист.

И начал читать.

Слова Елизаветы были составлены осторожно, тяжело, по-государственному. Она говорила о грехах прошлого, о тайне, которую приняла на себя ради жизни ребёнка, о вине перед домом Петра, о сыне царевича Алексея, спасённом от гибели, скрытом под чужим именем, по воле отца, великого Петра Алексеевича.

О Петре Алексеевиче Младшем, сыне царевича Алексея и внуке Петра великого.

О его жене, княжне Аграфене Михайловне Долгоруковой.

О сыне их, Данииле Петровиче.

О том, что наследник должен быть явлен России лишь тогда, когда придёт его час.

И этот час пришёл.

В зале не было шума.

Но тишина изменилась.

Она стала плотной.

Тревожной.

Кто-то дышал слишком громко.

Кто-то смотрел на меня так, будто видел впервые.

Кто-то — будто давно ждал.

Когда чтение закончилось, Дубянский поднял голову.

— Мне известно сие дело по исповеди, по воле покойной государыни и по церковному свидетельству, — сказал он. — Представленный ныне Даниил — не самозванец, не сокрытый авантюрист, но законно рождённый и крещёный наследник, о котором государыня знала и которого повелела явить в час нужды.

Он перекрестился.

— Да будет воля Божия исполнена не в страхе, но в правде.

После него вперёд вышел князь Юсупов.

Борис Григорьевич держал другой пакет.

— Здесь письмо Петра Алексеевича, — сказал он. — Написанное незадолго до его смерти. И свидетельства, собранные его верными людьми. Метрические записи Петра Алексеевича младшего и Даниила Петровича. Тайное крещение наследника. Росписи лиц, державших мальчика в безопасности. Завещание его родителей, Петра Алексеевича Романова младшего и княжны Аграфены Долгоруковой.

Он положил бумаги на стол перед сенаторами.

— Я не прошу верить мне на слово. Бумаги перед вами. Печати перед вами. Свидетели перед вами.

Граф Воронцов медленно взял один лист, посмотрел на печать. Передал Трубецкому. Тот — Бестужеву-Рюмину.

Старый канцлер долго смотрел на письмо.

Потом поднял глаза.

— Почерк Петра Алексеевича я видел прежде, — сухо произнёс он. — И печать его дома мне известна. Подделать возможно многое. Но не всё сразу, не спустя десятилетия и не перед лицом стольких свидетелей.

Пётр Шувалов резко поднялся с места.

— Господа! — голос его прозвучал хрипло. — Мы собрались здесь не для того, чтобы поверить в сказку, извлечённую из старых сундуков в час смерти государыни. Россия знает наследника. Великий князь Пётр Фёдорович — законный преемник престола!

— Россия знает то, что ей позволяли знать, — ответил Юсупов.

— А теперь, стало быть, Россия должна принять мальчика, которого вчера не существовало?

— Ему двадцать лет, граф, — сказал я.

Все повернулись ко мне.

Я сделал несколько шагов вперёд.

Шпага тихо ударила по сапогу.

Анна пошла рядом, на полшага позади. Не пряталась, не опускала головы. Я чувствовал её присутствие так же ясно, как рукоять оружия под ладонью.

Иным в тот миг, наверное, почудилось, что рядом со мной стоит не молодая женщина, а одна из тех древних северных жён, о которых рассказывали в старых сказаниях: не плачут за мужьями в бою — идут рядом.

Я остановился перед собранием.

— Меня зовут Даниил Петрович Романов, — сказал я. — Я не просил рождения в тайне. Не просил смерти родителей. Не просил, чтобы одни люди прятали меня, а другие искали, не понимая даже,