Народный юрист - Алексис Опсокополос

работу устроился? Или Борисыч штат расширил и обзавёлся симпатичной помощницей? На него это совсем не похоже, он за каждую копейку трясётся. Разве что на испытательный срок за треть зарплаты взял.

— Ты не обижайся, — обратился я к брюнетке примирительным тоном, — но я вообще ничего не помню. Ты, наверное, недавно у нас работаешь?

— Я у вас не работаю, я сотрудничаю с вашей конторой, — ответила Кира.

Она хотела ещё что-то сказать, но её перебила Марина.

— Что значит, ничего не помнишь? — воскликнула соседка, и в голосе у неё прозвучала нешуточная тревога.

— То и значит, — ответил я. — Помню, как сидел в кабинете и разговаривал с бабкой, которая жаловалась на соседского кота. И всё. Больше ничего не помню. Ни как домой добрался, ни как сюда попал. Поэтому все эти ваши шутки про партнёрство с Борисычем, они сейчас немного не в тему. Меня конкретно этот провал в памяти напрягает.

— Но это не шутка. Про партнёрство. Олег Борисович действительно сделал вас партнёром в фирме, — девчонка проговорила это тихо, но очень уверенно.

— И с чего бы вдруг?

— Потому что вы лучший юрист на свете!

Я посмотрел на неё. Она это сказала без тени иронии, без подначки, без ехидства. Абсолютно искренне, с горящими глазами, так, как говорят только подростки, когда верят во что-то целиком и без остатка. Либо она была феноменальной актрисой, либо реально так считала. Но считать так она не могла — не было основания, так что получалось, что девчонка гениально играет.

— А ты кто такая? — спросил я её, стараясь, чтобы это прозвучало максимально корректно.

Но видимо, я опять не учёл тонкости женской психики — девчонка от этого вопроса растерялась. Она открыла рот, закрыла, снова открыла. Посмотрела на Марину, потом на Киру, потом опять на меня. Глаза её заблестели, подбородок мелко задрожал. Она отчаянно пыталась держаться, но подбородок у неё дрожал всё сильнее. В итоге девчонка лишь выдавила из себя:

— Я Света.

— И откуда у тебя, Света, информация о том, что у меня на работе происходит? — поинтересовался я.

— Вы же сами мне рассказывали.

Вот это меня уже окончательно разозлило. Однозначно розыгрыш. И розыгрыш идиотский. Хотя стоило признать, девчонка играет так, что хоть «Оскар» давай. Но именно этим и бесила.

— А с чего вдруг я тебе что-то рассказывал? — спросил я. — И когда? Я тебя вижу первый раз.

Вот тут девчонку пробило по-настоящему: лицо у неё сморщилось, губы задрожали, глаза в одну секунду наполнились слезами, и она разрыдалась. Не заплакала, а именно разрыдалась: по-детски, навзрыд, захлёбываясь слезами. И рыдание это было до того отчаянное, до того настоящее, что я на секунду завис. Но через некоторое время пришёл в себя и сказал:

— Да не реви ты! Вот только слёз твоих мне сейчас ещё не хватало!

— Илья, ты вообще понимаешь, что делаешь? — вскинулась Марина. — Это не смешно!

— А вы понимаете, что я ни хрена не помню⁈ — ответил я. — И если кому здесь не до смеха, так это мне!

Затем я снова обратился к девчонке:

— Да не реви ты!

Но та заревела ещё громче и сквозь слёзы, задыхаясь и всхлипывая, выговорила:

— Вы теперь меня выгоните!

— Откуда? — спросил я, окончательно растерявшись.

— Из дома!

— Из какого?

— Из нашего. То есть, вашего.

И девчонка зарыдала с удвоенной силой. А я уже окончательно запутался. Какой дом? Мой дом? Она живёт у меня дома? Но с какого перепугу? А Марина тем временем приобняла её за плечи, пытаясь успокоить, и объяснила мне с плохо скрываемым раздражением:

— Света у тебя живёт. Она твоя племянница и готовится к поступлению в университет!

— И давно она у меня живёт? — осторожно поинтересовался я.

— Уже третий месяц.

— Да вы гоните! — воскликнул я. — Какой ещё третий месяц⁈

Тут Кира, молча наблюдавшая за всем этим, спросила:

— По-твоему, какое сегодня число?

— На момент, когда я беседовал с бабкой, было двадцать девятое мая, — ответил я не задумываясь.

— На тот момент, возможно, и было, — согласилась со мной брюнетка. — Но сегодня одиннадцатое августа.

Меня как током ударило. Одиннадцатое августа. Почти три месяца. Я потерял почти три месяца. Не может такого быть. Это точно какой-то идиотский, запредельно тупой розыгрыш. Не могли два с лишним месяца вот так выпасть из памяти. Человек не теряет кусок жизни размером в целое лето на пустом месте.

Пока я переваривал эту информацию, Света потихоньку успокаивалась, но всё ещё плакала. Марина обнимала её за плечи и смотрела на меня со злостью. Кира наблюдала с холодным интересом. Я же отметил, что для розыгрыша девчонка рыдает слишком уж натурально. Так не играют. Так ревут, когда действительно больно. Неужели реально такой провал?

— А кто-нибудь может подтвердить, что ты моя племянница? — осторожно спросил я у девчонки. — Я, если честно, не припомню, чтобы у меня…

Договорить не получилось. Света снова зарыдала навзрыд, и я понял, что каждое моё слово бьёт её наотмашь. Я поднял руки в примирительном жесте и заговорил как можно спокойнее:

— Мелкая, ты пойми правильно. Я действительно ничего не помню. Вот вообще ничего. Если ты реально моя племянница и я разрешил по какой-то причине тебе у меня жить, то не вопрос, живи дальше. Но мне бы хоть что-нибудь понять, хоть как-то во всём этом разобраться.

После слов «живи дальше» рыдания резко пошли на убыль. Света ещё всхлипывала, ещё шмыгала носом, но уже не захлёбывалась.

— Твои родители могут подтвердить, — сказала Марина. — И что Света твоя племянница, и что она уже третий месяц у тебя живёт.

Родители — это хорошо. Батя — бывший военный, мужик серьёзный и основательный, ни в каких розыгрышах участвовать не станет ни при каком раскладе. Для него такие шутки на уровне предательства. Если он подтвердит, значит, всё правда. Но если правда, то дело совсем паршивое: провал в памяти на два с половиной месяца это не ерунда, это серьёзная проблема, с которой шутки плохи. Уж лучше бы розыгрыш.

Пока я обо всём этом думал, дверь палаты открылась, и вошёл врач — высокий, худощавый мужчина лет пятидесяти. За ним вошла медсестра, та самая, что снимала