Линия иной судьбы 4 - Дмитрий Соловей

Работали мы осторожно, не спеша. Самой большой проблемой оказалась не столько химия, сколько чистота условий. Следовые количества воды или воздуха могли испортить каталитическую систему ещё до того, как она успевала сделать свою работу. Поэтому сушили посуду, проверяли растворители, гоняли инертный газ и по нескольку раз перепроверяли каждую мелочь. Ковалёв ворчал, но сам первым приходил посмотреть на очередной опыт.

А потом у нас наконец получилось получить первые граммы полимера, который вёл себя совсем не так, как привычный полиэтилен высокого давления. Мы перевели огромное количество компонентов — и всё без толку.

— Снова мимо! — психанул Василий, снимая защитные очки.

В колбе плавали грязные хлопья, похожие на прокисший творог. Это был очередной тупик, выхода из которого мы пока не находили.

Сначала мы не могли нормально очистить триэтилалюминий — технический препарат содержал слишком много микропримесей, которые мгновенно «травили» каталитическую систему. Когда разобрались с этим, столкнулись с другой бедой: обычные резиновые пробки на лабораторной посуде пропускали следовые количества кислорода и влаги из воздуха. Катализатор Циглера просто дох, не успев толком отработать.

От всего этого руки опускались. Похоже, без действительно герметичной аппаратуры, хорошего вакуума и надёжной подачи сухого инертного газа, с которыми в Краснодаре пятидесятых было туго, мы так и будем варить эту серую кашу. Рано я поспешил обнадёжить Ковалёва.

— Ничего, Вась, — произнёс я, глядя на получившееся. — Зато теперь знаем, где собака зарыта. Шлиф-соединения будем герметизировать вакуумной смазкой, посуду перемоем и просушим. Завтра начнём сначала. И пошли уже домой.

За стенами институтской лаборатории тем временем вершилась большая история страны.

В конце февраля до Краснодара докатились новости из Москвы — завершился ХХ съезд партии. На закрытом заседании Хрущёв зачитал доклад о культе личности Сталина. Страну натурально трясло. В марте текст доклада начали озвучивать на закрытых партийных и комсомольских собраниях КИПП.

Наш институт не обошли вниманием. Секретарь парткома читал с трибуны сухие строчки партийного циркуляра. Заслуженные преподаватели сидели, слушали, уставившись в пол. Летом сорок второго почти весь институт, кто не успел в эвакуацию, ушёл в партизаны. И в зале находились те самые люди, что воевали в отряде «Батя» — преподавательница истории Тамара Петровна Волошко, Василий Фёдорович Бойко. На кафедрах вообще сформировалась уникальная атмосфера фронтового и партизанского братства. Направлениями и лабораториями заведовали люди, лично прошедшие войну и оккупацию Кубани. Мы учились у настоящих легенд: профессоров Агабальянца, Серебренникова, Лозы и их коллег.

Мне было неловко и стыдно наблюдать за смятением этих людей. Они, не раз видевшие смерть, сейчас выглядели растерянными. С трибуны не просто зачитывали новую «линию партии». Создавалось ощущение, что их всех, выживших и победивших, прямо сейчас заставляют предавать собственное героическое прошлое. Ведь они воевали и взрывали немецкие эшелоны с именем Сталина на устах.

Медведь, сидевший рядом со мной, сжимал кулаки. После собрания он спросил:

— Как же так, Валя? Нам же врали? Всё это время?

Я не знал, что ему ответить. Историю переписывали прямо у нас на глазах, наступало время перемен, хотя памятники Сталину в городе ещё стояли.

Впрочем, у меня были другие заботы и проблемы. На культ личности мне было наплевать, и реально меня огорчало лишь то, что снова очередная проба не дала результата.

Васька зло швырнул тряпку в раковину. Ковалёв хмуро курил у раскрытого окна, пуская дым. Мы молчали, комментировать здесь было нечего. Как-то я, действительно, зазвездился. Привык, что с моими знаниями из будущего всё получается хорошо. Ай какой молодец! Аж целых два авторских свидетельства получил. Идиот самовлюблённый!

— Не идёт, Жериков, — наконец произнёс доцент. — Азот в баллонах грязный. Там кислорода почти полпроцента, для катализатора это смерть. Нам нужна промышленная установка очистки газов. Институту её не дадут. Тупик.

Васька сидел, опустив плечи. Он с таким энтузиазмом взялся за это дело, а я его подвёл. Вернее, подвела несовершенная техника этого времени. Мысленно я костерил себя самыми нелестными словами. Самоучка из гаражного кооператива девяностых! Возомнил о себе невесть что. Это тебе не на коленке... Так, стоп!

— Савелий Петрович, а если мы кислород сами выжжем? — озвучил я внезапно пришедшую в голову идею. — Нам нужна стеклянная трубка, пара метров медной проволоки и автомобильный аккумулятор.

Ковалёв обернулся, посмотрев на меня с недоумением. Но уже через час мы с Васькой собирали диковинную конструкцию. Кварцевую трубку плотно набили мелкой медной стружкой, соорудили вокруг неё самодельную спираль нагрева и пустили ток. Медь постепенно раскалилась до тёмно-красного свечения.

— Вася, открывай вентиль потихоньку, — скомандовал я.

Грязный азот пошёл через раскалённый медный лабиринт. На глазах у изумлённого доцента медь начала покрываться чёрным налётом окиси, связывая тот самый остаточный кислород. На выходе получался уже гораздо более чистый азот — настолько, чтобы можно было рискнуть с нашей каталитической системой.

— Ну, Жериков... Ну, голова, — пробормотал Ковалёв, поправляя очки. — С кислородом ты через эту раскалённую медь ловко придумал. Но как мы уберём из азота влагу? Обычный хлористый кальций всю систему нам испортит. Опять реакция встанет!

Я усмехнулся и полез в шкаф, доставая оттуда мой гидрогель.

— А если попробовать его как осушитель? Он влагу любит.

Ковалёв недоверчиво посмотрел на меня.

— Не уверен, что из этого получится хороший осушитель.

— Я тоже не уверен, — ответил я. — Но другого у нас сейчас под рукой нет.

Если честно, идея была почти отчаянной. Гидрогель действительно должен был набирать воду, но насколько быстро он сможет вытягивать влагу из газового потока, я понятия не имел. Однако другого выхода у нас не было.

— Вася, тащи пустую стеклянную колонку, — скомандовал я другу.

Татаринов мигом притащил трубку. Мы плотно набили её сухими крупинками моего гидрогеля и пустили через них азот, уже очищенный медной стружкой от кислорода. Теперь оставалось только проверить, хватит ли нам этой самодельной осушки для главного опыта.

Результат превзошёл все ожидания. Газ на выходе получился настолько сухим, что капризный катализатор Циглера в реакционной колбе даже не пикнул. На дне вместо привычных грязных хлопьев начал оседать густой, тяжёлый белый осадок.

Васька осторожно ткнул колбу пальцем, боясь спугнуть чудо. В марте 1956 года, пока вся страна спорила о докладе Хрущёва, мы втроём на кустарной установке, действительно, буквально на коленке, получили первые граммы полиэтилена низкого давления! Первого в СССР!

Ковалёв только что по потолку от радости не бегал. Нам он