Линия иной судьбы 4 - Дмитрий Соловей

велел писать курсовые, а остальными бумагами пообещал заняться сам. Вот теперь можно спокойно походить на лекции, по сторонам посмотреть. Весна всё же. Девушки вон, в туфли переобулись, демонстрируя симпатичные ножки. Медведь по вечерам стал где-то пропадать. Может, мне и самому присмотреться внимательнее к противоположному полу? Что там сейчас в кинотеатрах идёт? На что можно девушку пригласить? Да я и сам в кино давно не был.

И словно в ответ на мои мысли о кино меня вызвали телеграммой на переговорный пункт.

Боря объявился!

То, что Борис в панике, стало понятно с первой секунды, едва из трубки сквозь треск междугородней линии прорвался его голос. Летом мы купили ему дом в подмосковном Бабушкино, устроили во ВГИК, и до этого момента Белов чувствовал себя будущим гением советского экрана. Но сейчас, похоже, гения прижали к стене.

— Валя! Валька, выручай, мне хана! — орал Борис. — Я влип! Сорвались мы тут толпой с актёрского на пробы в павильоны. Киностудия картину запускает, музыкальную комедию. И там этот... как его... помреж или ассистент по кадрам, услышал мою фамилию. Осклабился, сука, и давай ржать на весь коридор: «О, Белов пришёл! Сам композитор Белов снизошёл до нашего балагана! Ну что, маэстро, напишете нам хит вместо Лепина?»

— А ты что? — спросил я, уже примерно понимая, про что пойдёт речь. Похоже, здесь у нас ещё один зазвиздевшийся товарищ.

— Ну я и психанул! — В трубке послышался глухой стук — видимо, Борька в сердцах стукнул кулаком по стенке телефонной будки. — Вокруг девчонки с курса, все смотрят... Я и ляпнул: «А вот и напишу! Да по вашему сценарию любой студент-первокурсник шедевр выдаст, не то что ваш Лепин!» В общем, этот хмырь меня за язык поймал, приволок к музыкальному редактору, а тот посмеялся и говорит: «Ладно, пижон. В понедельник режиссёрский совет. Приноси песню для финала». Валя, у меня ни одной строчки!

— Спокойно, Боря, — постарался я его успокоить и не брякнуть что-нибудь вроде: «Говно вопрос».

Настроение у меня было отличное: долгая и кропотливая работа над созданием полиэтилена завершилась. Помочь Борису я всегда рад. Не знаю для чего, но такая «база» мне в столице пригодится. Мало ли куда меня занесёт, и Борис с его преданностью и безраздельным доверием пригодится. Значит, буду выручать друга.

— Про что хоть фильм будет? — поинтересовался я.

— Да шушера какая-то, — пренебрежительно фыркнул Борька. — Рабочее название «Последний экзамен». Обычное эстрадное обозрение к Новому году, где все поют и скачут вокруг ёлки. А режиссёр там — вообще никто. Какой-то Эльдар Рязанов. Слышал такого? Вот и я не слышал. Он до этого только хроникальные документалки снимал да сюжеты для киножурналов. Его Пырьев на эту картину пинками пригнал. Меня же этот документалист в порошок сотрёт. Валя, что делать?!

В моей голове со свистом провернулись шестерёнки памяти из будущего. «Последний экзамен»... Документалист Рязанов... Музыкальная комедия вокруг ёлки...

Да это же «Карнавальная ночь»! Главный новогодний хит Советского Союза, который сделает Людмилу Гурченко звездой, а Рязанова — главным комедиографом страны! И сейчас мой друг Боря, сам того не понимая, влез в историю советского, да что там — мирового кинематографа.

— Валя, ты тут? — закричала трубка.

— Тут. Значит так, Боря. Режиссёрский совет, говоришь, в понедельник? Вылетаю в Москву ближайшим рейсом. В марте с билетами на самолёт проблем не должно быть.

— А песня? Песня у тебя есть?

Я мысленно перебрал десятки хитов конца двадцатого века. Нужно что-то мощное, финальное, жизнеутверждающее, что взорвёт душный мосфильмовский худсовет и заставит Пырьева аплодировать стоя.

«Мы желаем счастья вам... Счастья в этом мире большом...» — закрутился в голове мотив Стаса Намина. Для оттепельного 1956 года эта вещь ложилась на душу идеально.

— Песня будет, Боря, — заверил я. — Встречай завтра в субботу во Внуково. Привезу тебе такую, что твой Рязанов от счастья плакать будет.

Весь субботний вечер и половину воскресенья мы с Борей орали дуэтом, подбирая аккорды.

В мире, где кружится снег шальной,Где моря грозят крутой волной,Где подолгу добруюЖдём порой мы весть,Чтобы было легче в трудный час,Нужно верить каждому из нас,Нужно верить каждомуВ то, что счастье есть.Мы желаем счастья вам,Счастья в этом мире большом,Как солнце по утрам,Пусть оно заходит в дом.Мы желаем счастья вам,И оно должно быть таким,Когда ты счастлив сам,Счастьем поделись с другим.

Кто переложит её на ноты и оформит по всем правилам, меня не волновало. Правда, Борис заявил, что в качестве авторов в этот раз укажет нас двоих. И гонорары будет делить поровну. Ну пусть делит. Здесь я возражать не стал.

В воскресенье вечером я уже возвращался в Краснодар. Самому не верилось, что так быстро всё провернул. Хотя летать в это время самолётами мне совсем не понравилось. После привычных мне комфортных и бесшумных «Боингов» полет на стареньком поршневом Ил-14 показался изощрённой пыткой. Салон ходил ходуном, при каждой воздушной яме самолёт швыряло так, что внутренности просились наружу, а от удушливого запаха бензина и тошноты не спасали никакие мятные конфеты.

Борьке напоследок я дал совет, чтобы песню отдавал только в обмен на роль.

— Прояви нахальство. Ты парень фактурный, симпатичный. Проси для себя роль, — убеждал я друга. — Никакой массовки. Ты говорил, что там по сюжету какой-то герой — электрик, который в сценарии влюблён в главную героиню. Вот его роль для себя и требуй.

— Валя, могут не дать, — усомнился Борис.

— Музыкальный редактор за эту песню Пырьева на коленях умолять будет, а Пырьев ради хита любого режиссёра в бараний рог согнёт. Рязанов сейчас сам держится за это кресло на птичьих правах, ему скандалы с дирекцией не нужны. Споёшь уверенно, с улыбкой, как мы репетировали, — и они твои с потрохами, — заверил я.

— Понял, — Борис глубоко вздохнул и засиял радостной улыбкой.

— Вот и держи хвост пистолетом, — улыбнулся я, уходя на посадку.

Глава 2

В понедельник в институте ко мне подошла одна из лаборанток Ковалёва и сообщила, что он ждёт меня после занятий. И не меня одного. Ваську тоже приглашал.

— Теперь главный вопрос, — Савелий Петрович пролистал записи и серьёзно посмотрел на нас двоих. — Будем подавать на авторское свидетельство?

Система охраны изобретений в СССР была штукой специфической.