Просто конец света - Анна Кавалли

Раньше не тошнило от запахов – а теперь нате, пожалуйста! И не жрешь почти ничего, и нервная стала – все признаки налицо! Стой, кому говорят?! Не пущу! – Хватает за руку, впивается костлявыми пальцами так крепко, что я вскрикиваю от боли. – Хватит пьянок-гулянок, будешь теперь дома сидеть! Не дай бог, правда в подоле принесла – со свету сживу, помяни мое слово!

Внутри что‐то кипит, клокочет, разливается огнем по венам, стучит в висках.

– Я тебе не героиня реалити-шоу, и дети у меня могут появиться только от непорочного зачатия. Это раз. И два – отпусти меня. Сейчас же. Я сказала, отпусти! – не говорю, а рычу зло, так зло, что бабка, видимо, пугается, отшатывается и чуть не падает.

Нельзя упускать момент: не уйду сейчас – все наши планы с Риком сорвутся. Выскакиваю в коридор, хватаю рюкзак, берцы, косуху, ключи и прямо в пижаме – в подъезд (времени переодеваться нет).

Бегу босиком по лестнице вверх. Останавливаюсь только на площадке между третьим и четвертым этажом – лифт сломан уже неделю, сюда бабка за мной не пойдет – не доползет. Пальцы ног неприятно холодит липкий кафель подъезда.

Снизу гулкой волной поднимается бабкин голос:

– Женя, дрянь такая! Вот только попадись мне на глаза, я тебе устрою веселую жизнь! Убью!

Эхо вибрирует в сером воздухе, блекнет и наконец затихает. С грохотом захлопывается дверь. Тишина.

Рик читает «Бунтующего человека», сидя на лестнице. Торопливо снимаю домашние штаны – быстрее, пока никто из соседей не вышел и не застал в одних трусах, – натягиваю толстовку с джинсами. Вещи Рика мне великоваты, но это лучше, чем ничего.

– Спасибо за шмотки. Думала, придется ходить в пижаме до второго пришествия.

Рик салютует двумя пальцами от виска:

– Ты же знаешь: на восемьдесят процентов я состою из мыслей о тлене и на двадцать – о тебе. Так что всегда пожалуйста.

– Прекрати, у меня сейчас случится передоз ванильности, – смеюсь в ответ. – Бабка и биологическая уже думают, что мы вместе.

Рик перелистывает страницу и замечает флегматично:

– Ты бы им намекнула, что встречаться со своим психоаналитиком – так себе идея.

Кера бы посмеялась, если бы услышала про фантазии моей бабки, Кера бы…

Черт. Снова она. Всегда она. Может, хватит бороться с воспоминаниями? Может, позволить себе хотя бы на минуту, на одну минуту подумать о Кере так, как будто она жива? И ждет нас с Риком у леса, или у реки, или в Гнезде, или где‐нибудь еще, неважно где – главное, ждет? Словом, будто Кера – все еще Кера, а не ужас и гниль разлагающегося Катиного тела и самая большая проблема?

В блеклом свете подъезда крашеные волосы Рика мерцают серебром – холодно и льдисто. Если смотреть только на светлые пряди, только на них, а не на лицо, то можно почти убедить себя, что на ступенях сидит Кера. Не выдерживаю, подхожу ближе, отвожу челку с высокого лба, глажу по голове. Если прикрыть глаза, если дать пальцам волю, позволить им неспешно скользить по мягким волосам – вот так, то…

– Черт, что за… О ком ты думаешь? – Рик перехватывает мою руку.

– Это что, сцена ревности? – в голове это звучало не так резко.

Рик скалится в усмешке, поднимается, захлопывает книгу. Смотрит на меня сверху вниз, взгляд у него стылый и темный.

– Я в курсе, что у нас сложный период. Но я не собираюсь быть заменой мертвой подружки. Жизнь не кино, а ты не главная героиня, так что здесь все не вертится исключительно вокруг тебя и твоих драм. Смирись.

Кажется, он никогда еще не говорил со мной так резко.

– Моих драм? Да ты… – дыхание перехватывает от злости. – Знаешь, кажется, это ты сейчас ведешь себя как тупой драматичный подросток.

– Мы оба тупые драматичные подростки, если ты не заметила. И отсюда все наши беды с башкой – и миром. – Убирает Камю в рюкзак, спускается и бросает через плечо: – Я буду у подъезда. Приходи, когда закончишь убиваться по призракам и жалеть себя.

«Вы знаете, кто меня убил?» – кажется, новые объявления о «вознаграждении за любую информацию» о смерти Кати клеили все утро. Иначе откуда их столько взялось?

«Вы знаете, кто меня убил?» – чернила расплываются по мокрой от моросящего дождя бумаге.

«Вы знаете, кто меня убил?» – буквы прыгают перед глазами, вспыхивают темным огнем то тут, то там.

Вы знаете, кто меня убил? Вы знаете, кто? Вы знаете?..

Вороны сонно хохлятся на истлевшей траве в Околесье. Рик быстро идет к лесу, срезает прямо по мокрой земле, я – за ним. Птицы пугаются, взмывают в воздух. На мгновение небо над нами становится мглистым клубящимся облаком, переливается изумрудным отливом перьев, щетинится мглистой остротой клювов и когтей, каркает – так гулко и протяжно, что повторяющиеся каааааар, кааааар, кааааар кажутся колоколом, вспенившим тишину.

Боооом – останавливаемся у пешеходного перехода, ждем, когда загорится зеленый. Рик вдруг быстро говорит:

– Прости, сорвался. Нервы ни к черту последние недели. Навалилось всякое и дома, и… Сама знаешь.

– Ты прости. Знаю, иногда я жуткая эгоистка.

Боооом – машины едут по мокрому асфальту, отражаются в лужах, и кажется, что движение двустороннее – по-эту- и по-ту-стороннее. Будто у машин, водителей и пассажиров – по призрачному двойнику. И мне чудится (а может, и не чудится вовсе, черт его знает, что правда, а что нет), что по ту сторону металлические корпуса автомобилей начинают ржаветь, стекла – трескаться и выпадать, а кожа с людских лиц – слезать, обнажая беззащитную бледность черепов. Что сквозь разрушающийся мир живяков прорастает лес, наш с Риком лес, изумрудно пламенеет соснами, змеится костлявыми ветвями дубов, манит молочным туманом берез.

Стоит только шагнуть, протянуть руку, сказать: «Я твоя» – и он откликнется, утешит, приласкает, а может быть, наконец заберет. Навсегда.

Боооом – Рик трясет за плечо:

– Эй, ты меня слушаешь? Я тут уже пять минут распинаюсь.

– Черт. Прости.

– Дай угадаю: увидела привидение? – насмешливо приподнимает бровь.

– Типа того. Вижу в последнее время всякое. Похоже, мне пора в Страну чудес. – Смеюсь и тайком смотрю на отражения, на ту сторону зеркальных луж: машины, машины, машины, и больше ничего.

Лес сегодня тих и темен. Снаружи, в мире живяков, еще утро, а тут кажется, что уже вечер: сумерки разливаются вокруг нас сизой прохладой тумана. Двигаемся почти вслепую – нам не впервой, – гладим по дороге теплую кору деревьев, скользим пальцами по блеклому мху, густому