Лекарь Империи 17 - Александр Лиманский

— А если не достанет?

— Тогда я буду кормить тебя сыром до конца своих дней. Но попробовать стоит.

Фырк молчал. Смотрел на кристалл, потом на меня, потом на кристалл. Его хвост подрагивал — нервная дрожь, непроизвольная, как тремор пальцев у хирурга перед первой самостоятельной операцией.

— Я не уверен, двуногий, — произнёс он наконец, и это было, может быть, самое честное, что он сказал за последние дни. Без позёрства и сарказма, Просто маленькое существо, стоящее перед выбором, который оно не готово сделать.

— Я уверен за двоих, — ответил я. — Клади лапу на кристалл.

Серебряный наблюдал за нами, скрестив руки на груди. Молча. И я ему был благодарен за это молчание — он понимал, что есть моменты, в которые лучше не вмешиваться, даже если ты магистр Инквизиции и привык решать за других.

Фырк вздохнул. Глубоко, с присвистом, как вздыхают перед прыжком в холодную воду.

— Ладно, — сказал он. — Ладно, двуногий. Только если я после этого перестану летать — ты мне обещаешь, что не заставишь меня ходить в лоток.

— Обещаю.

— И орехи. Каждый день.

— Орехи каждый день.

— Кешью, а не арахис. Арахис — для плебеев.

— Кешью.

— И кедровые!

— Успокойся! Хватит тянуть время.

Фырк выдохнул, собрался с духом и поставил переднюю лапу на кристалл. Крошечная розовая подушечка легла на прозрачную поверхность, и кристалл отозвался: лёгкая вибрация прошла по постаменту, руны мигнули, как панель, принявшая команду.

Я положил ладонь с другой стороны. Кристалл был тёплым. Даже живым. Под моей ладонью пульсировало что-то, имевшее собственный ритм, отличный от моего сердца и от сердца Фырка. Третий пульс. Артефакт проснулся.

— Готовы? — спросил Серебряный.

Я кивнул. Фырк прижал уши и зажмурил здоровый глаз.

— Раз, — Серебряный коснулся постамента обеими руками, и руны вспыхнули разом, все, по всей поверхности. Комната залилась голубым светом, холодным и чистым, как свет операционной лампы.

— Два.

Кристалл загудел.

Вибрация из мягкой стала пронзительной, высокочастотной, как звук ультразвукового скальпеля. Я почувствовал, как моя Искра отзывается на этот зов.

Не разумом или волей, а телом. Каждая клетка во мне начала резонировать с кристаллом, и это было странное, совершенно незнакомое чувство, как будто кто-то подключил к моему позвоночнику провод и начал пропускать ток.

— Три.

Серебряный нажал. Не физически — Искрой. Я ощутил его концентрированный импульс, направленный в постамент, как разряд дефибриллятора. Руны вспыхнули ослепительно, и мир на секунду стал белым.

А потом начался отток.

Я знал, как выглядит кровотечение. Видел его тысячи раз, ощущал руками и останавливал, контролировал. То, что произошло сейчас, было похоже, но иначе.

Искра потекла из меня через ладонь, через кристалл, как кровь через катетер — равномерно, с постоянной скоростью. Густым потоком. Я чувствовал, как резерв убывает.

Десять процентов. Двенадцать. Тело отреагировало мгновенно: лёгкое головокружение, подкатившая тошнота, звон в ушах. Пальцы свободной руки непроизвольно сжались, ища опору, и нашли край постамента.

Кристалл пылал. Синее сияние, сгустившееся до почти физической плотности, текло от моей ладони к лапе Фырка, обвивая его тело спиралями.

Фырк светился. Весь, целиком, от кончиков ушей до хвоста, как рентгеновский снимок или призрак в плохом фильме ужасов, только наоборот — не бледное свечение мёртвого, а яркое, пульсирующее сияние живого.

Его шерсть встала дыбом. Кеды на задних лапах задрожали. Рот раскрылся, и из него вырвался звук, который я не мог классифицировать, — не крик, не стон, не писк. Что-то среднее. Что-то, для чего нет слова.

Пятнадцать процентов.

Серебряный убрал руки с постамента. Руны погасли. Свет схлынул, как отлив, оставляя после себя тишину и темноту, которая показалась абсолютной после сияния.

Я тяжело дышал.

Убрал ладонь с кристалла и оперся обеими руками о постамент. Колени ослабли, и я порадовался, что никто кроме Серебряного этого не видит.

Голова кружилась. Не сильно, конечно, но отчётливо, как после слишком быстрого подъёма из положения лёжа. Пальцы дрожали — мелкой, частой дрожью, которую пациенты обычно не замечают, но хирург замечает всегда.

Зрение вернулось через несколько секунд.

Первое, что я увидел, — Фырк. Он сидел на постаменте. В тех же кедах. С тем же заплывшим глазом и торчащим хохолком на макушке.

Абсолютно материальный. Такой же, как пять минут назад.

Ничего не изменилось.

Тишина повисла в комнате, как давление в барокамер.

Серебряный шагнул к постаменту, быстро потеряв свою обычную плавность и забыв про манжеты и выдержку. Наклонился к кристаллу, провёл пальцами по рунам. Я увидел, как его лицо изменилось. Маска слетела. Под ней обнаружилось растерянность, раздражение и отказ поверить в результат.

— Невозможно, — произнёс он. Не мне или Фырку, а скорее себе. Голос был сухим, как бумага. — Артефакт сработал чисто. Канал был установлен. Энергия прошла. Я отследил каждый этап — трансформация корректна, частота совпадает, объём достаточный. Не должно было…

Он оборвал фразу. Выпрямился. Посмотрел на Фырка, и его глаза сузились. Взгляд стал таким, каким бывает у диагноста, когда анализы идеальны, а пациент продолжает умирать: значит, ищем не там.

— Ваш фамильяр, — Серебряный обернулся ко мне, — получил Искру. Полный объём. Я вижу это по рунам и остаточному фону. Энергия вошла в него и… растворилась. Как вода в песке. Куда она делась?

Я посмотрел на Фырка.

Фырк сидел на постаменте и прятал глаза. Демонстративно отвернувшись вбок, подтянув хвост и сгорбив спину. Когда Фырк прятал глаза, это означало ровно одно: совесть грызла.

И грызла основательно.

Задний коготь нервно ковырял руну на поверхности постамента. Мелкое, суетливое движение, как у ребёнка, пойманного с рукой в банке с вареньем.

— Пушистый, — сказал я.

Фырк дёрнул ухом. Не обернулся.

— Фырк.

Ухо дёрнулось снова. Хвост прижался к боку.

Я знал эту тактику. Три столетия жизни научили его многому, но прятаться он не научился. Или, вернее, прятался всегда одинаково — убирая глаза и надеясь, что если он не видит тебя, то и ты не видишь его. Детская логика, которая не работала ни разу за всё время нашего знакомства.

— Посмотри на меня.

Он посмотрел. Медленно, нехотя, из-под прижатого уха. Здоровый глаз виновато блестел.

— Ну… — начал он. — Понимаешь, двуногий…

— Рассказывай.

— Это не так просто объяснить…

— Фырк.

Он вздохнул с театральной обречённостью. С такой обычно подсудимые встают для последнего слова.

— Материальная еда, — произнёс он, — оказалась вкусной. Очень вкусной. Чудовищно, невозможно, головокружительно вкусной. Ты не представляешь, двуногий! Три столетия я наблюдал, как вы, люди, жуёте, глотаете, причмокиваете. Три столетия нюхал ваши обеды и не