Лекарь Империи 17 - Александр Лиманский

чувствовал ни-че-го. А тут — сыр! Настоящий сыр! Который тает на языке, и у него вкус, текстура, послевкусие! А печенье с шоколадной крошкой! А ветчина! Да я за кусок этой ветчины ещё раз в Архивариуса головой впечатаюсь!

Он замолчал. Перевёл дух. Облизнулся непроизвольно от одних воспоминаний.

— Ну и… я, может быть… самую малость… не до конца хотел снова стать духом. Совсем чуть-чуть. На полпроцента. На четвертинку. Потому что в астрале всего этого нет, понимаешь? В астрале нет сыра. Нет тепла. Нет того щекотного ощущения, когда чешешь за ухом и мир на секунду становится идеальным. Я этого не хотел терять. И когда Искра пошла по каналу… я, может быть, немножечко… не впустил её до конца.

Повисло молчание.

Я смотрел на Фырка. Фырк смотрел на меня. Серебряный смотрел на нас обоих, и на его лице происходила борьба между аристократическим достоинством и желанием выругаться.

Достоинство проиграло.

— Вы, — Серебряный повернулся к Фырку и произнёс это «вы» так, как произносят приговор, — саботировали ритуал с уникальным артефактом эпохи ранней Империи — артефактом, который мои рунологи калибровали все утро. Ради… еды?

Фырк поднял лапу.

— Не ради еды, — уточнил он с оскорблённым достоинством. — Ради гастрономического опыта. Это принципиально разные вещи, лысый.

— Я на тебя потратил кристалл, которому триста двадцать лет! — Серебряный повысил голос, и в этом повышении было столько изумлённого возмущения, что я почти увидел, как трескается его обычная невозмутимость. — Триста двадцать лет он хранился в запасниках! Единственный экземпляр! Воспроизводимый с огромным трудом и большим количеством времени! Чтобы ты мог жрать⁈

— Не только жрать, — Фырк расправил плечи. — Ещё спать. Раньше я не спал — духи не спят. А теперь я сплю, и мне снятся сны, и это потрясающе. И чихать. Ты когда-нибудь чихал, лысый? Нет? Ну и зря. Чих — это маленький оргазм. Ничего подобного в астрале нет.

Серебряный закрыл глаза. Открыл.

Его правая рука непроизвольно поднялась к переносице, сжала её двумя пальцами. Жест, который я видел у хирургов после восьмичасовых операций, закончившихся осложнением.

Я стоял, привалившись к постаменту, и думал.

Искра ушла. Пятнадцать процентов моего резерва в Фырка. Он получил энергию. Серебряный подтвердил: канал сработал, трансформация прошла, объём доставлен. Но вместо того чтобы перезапустить астральное тело, Искра растворилась.

Абсорбировалась. Ушла… куда?

Я смотрел на Фырка и думал о физиологии, которой в учебниках не существует. Система получила вливание и направила его не туда, куда рассчитывал хирург. Такое бывает при переливании крови, когда организм реципиента перераспределяет эритроциты не по тем органам.

Или при инфузионной терапии, когда жидкость уходит в интерстиций вместо сосудистого русла. Энергия не пропала. Она где-то. Вопрос — где.

— Фырк, — сказал я, и что-то в моём голосе заставило его насторожиться. Уши, только что расслабленные, снова встали. — Ты сказал, что не до конца хотел стать духом. Но ты хоть немного хотел?

— Ну… — он замялся. — Ну, частично. Что меня никто не видел — было здорово. И сквозь стены проходить. И не мёрзнуть. Но…

— То есть часть тебя хочет обратно в астрал, а часть — остаться здесь.

— Примерно так.

Примерно так. Желания было два, значит и вектора было два. Энергия, поступившая в систему с двумя равнозначными запросами, распределилась по обоим каналам, не удовлетворив ни один полностью. Как при двусторонней пневмонии, когда лечишь оба лёгких одновременно и каждое получает половину дозы.

А если так, то система не заблокирована. Она в равновесии. Нестабильном. Достаточно толчка, чтобы стрелка качнулась в одну из сторон.

— Встань ровно, — сказал я.

— Зачем?

— Встань ровно и закрой глаза.

Фырк подчинился. Встал на задние лапы, закрыл здоровый глаз. Стоял на постаменте, маленький и серьёзный, готовый к неизвестному.

Я поднял руку. Сосредоточился. Собрал крошечный импульс Искры — не больше щелчка пальцами, искорку на кончике указательного — и легонько коснулся его носа.

Щёлк.

Фырк мигнул.

И исчез.

Глава 7

На том месте, где секунду назад стоял материальный бурундук в кедах, парила полупрозрачная синеватая фигурка, бесплотная, лучистая, окутанная тем мягким свечением, которое я помнил по Муромской больнице.

Дух. Настоящий.

Контуры тела подрагивали, как отражение в воде, и сквозь него просвечивали руны на постаменте.

Кеды лежали на металле. Пустые. Два крошечных красных ботиночка с белыми шнурками, рядышком, как ботинки у порога.

— Ого! — Фырк завис над постаментом. — О-го-го!

Он посмотрел на свои лапы. Прозрачные, голубоватые, без когтей, без подушечек. Провёл одной сквозь другую. Лапа прошла насквозь, не встретив сопротивления.

— Я прозрачный! — его голос зазвенел, как бывало раньше, когда он существовал в астрале, — без материальных обертонов, чистый, звонкий. — Двуногий, я лечу! Я невесомый! Я…

Он взмыл к потолку. Описал круг, два, три. Пронёсся сквозь стену, вылетел обратно, пролетел через Серебряного (тот поморщился, как от сквозняка) и завис перед моим лицом, раскинув бесплотные лапы.

— Ну ты даёшь, двуногий! — выпалил он. — Я забыл, как это! Никакой тяжести! Никакого зуда! Не чешется! Не хочется в туалет! Не мёрзну!

Его восторг длился секунд десять. Потом что-то изменилось. Я увидел, как его призрачная мордочка вытянулась. Ноздри раздулись. Глаза широко раскрылись. Оба, и здоровый, и заплывший, который в астральной форме выглядел просто более тусклым.

— Подожди, — сказал Фырк, и его голос дрогнул. — А запахи? Где запахи? Я не чувствую запахов! Не чувствую…

Он замер. Повисел. Медленно опустился к постаменту.

— Я не чувствую вкуса, — произнёс он тихо. — Сыра нет. Ветчины нет. Шоколада нет. Я… пустой.

Повисла пауза. Та самая, что наступает в палате, когда пациент просыпается после наркоза и обнаруживает, что ампутированная нога действительно ампутирована.

— Нет, — сказал Фырк решительно. — Нет, нет, нет. Верни как было. Немедленно.

— Сосредоточься, — сказал я. — Подумай о сыре.

— О сыре?

— О сыре. О ветчине. О птифурах из «Метрополя». О том, как тает на языке пармезан. О тепле. О сне. О том, как чешется за ухом.

Фырк зажмурился. Его призрачное тело задрожало, замерцало, контуры поплыли, стали плотнее, гуще. Свечение сменилось с голубого на тёплое, золотистое.

Хлопок.

Негромкий, сухой, как щелчок суставов. И на постаменте, на холодном металле, рядом с кедами, плюхнулся бурундук. Живой, мохнатый, тёплый, с бешено колотящимся сердцем. Голыми задними лапами на ледяных рунах.

— Ой-ой-ой! — Фырк запрыгал по металлу, поджимая лапы. — Холодно! Где мои кеды⁈ Двуногий, кеды!

Я подвинул ему обувь. Фырк влез в кеды (как он это делал, оставалось загадкой — у бурундучьих лап нет анатомических предпосылок для обувания, но Фырк справлялся с этим так же небрежно, как справлялся