Меткий стрелок. Том VI - Алексей Викторович Вязовский

театра, украшенный аллегорическими статуями, и мы, переглянувшись с Александром Матвеевичем, твердо пообещали, что мы обязательно выкроим время в нашем плотном графике, чтобы посетить одно из представлений.

Вечер того же дня был посвящен торжественному приему в Хофбурге, зимней резиденции Габсбургов. Величественные залы дворца, освещенные тысячами свечей, вставленных в хрустальные люстры, поражали воображение богатством отделки и строгостью церемониала, который оттачивался веками. Нас провели через бесконечную анфиладу комнат, где на стенах висели портреты предков правящей династии, пока мы не оказались в главном приемном зале, где уже собрался цвет австрийской аристократии и высшего чиновничества.

Император Франц Иосиф стоял в окружении своих приближенных, сохраняя в свои семьдесят лет удивительную прямоту спины и ясность взгляда. На нем был скромный мундир фельдмаршала, украшенный лишь орденом Золотого руна, что резко контрастировало с пышностью нарядов гостей. Рядом с ним находился Франц фон Тун унд Гогенштейн, министр-президент Цислейтании, человек с усталым лицом и глубокими морщинами на лбу, которые выдавали груз ответственности, лежащий на его плечах в эти непростые для Австро-Венгрии годы межнациональных трений. Именно он был главным мотором всей этой двуединой империи и после того, как его «уйдут» дела со славянскими соседями станут совсем тухлыми.

Когда пришла моя очередь быть представленным монарху, я склонился в глубоком поклоне, чувствуя на себе вежливый, но изучающий взгляд императора.

— Мы много слышали о ваших успехах в области воздухоплавания, граф, — проскрипел Франц Иосиф, подавая мне руку для краткого рукопожатия. — Отрадно видеть, что технический прогресс находит таких энергичных сторонников в России. Ваш летательный аппарат — это вызов самой природе.

— Благодарю за высокую оценку, Ваше Величество, — ответил я, стараясь сохранять должную степень почтительности. — Однако я должен заметить, что все достижения в этом деле были бы невозможны без мастерства тех, кто готовит и проектирует эти машины.

В отличии от англичан, на прием был приглашен Кованько, его представили императору после меня.

— Для полета укатана взлетная полоса в Тюркеншанце — вмешался в разговор министр-президент Цислейтании — Там есть высокие холмы, с них удобно взлетать. В случае необходимости, можно приземлиться в воды Дуная и спастись пилоту.

Мы с Кованько переглянулись. Плохая примета заранее такое обсуждать. Тем более Александр Матвеевич попросил ему уступить роль в этом «австро-венгерском» спектакле и я согласился. Не все на себя тянуть одеяло.ь

— Хочу сообщить Вашему величеству, что на предстоящем демонстрационном полете пилотировать аппарат будет полковник Кованько.

Император благосклонно кивнул, оценив этот жест скромности, и перевел разговор на общие темы.

Позже, во время фуршета, я попытался осторожно прозондировать почву в беседе с Францем фон Туном относительно ситуации в Китае и возможных совместных действий на Дальнем Востоке. Я говорил о необходимости защиты европейских интересов в Пекине и о том, что австро-венгерский флот мог бы сыграть более заметную роль в регионе. Однако министр-президент слушал меня с вежливой улыбкой, за которой скрывалось полное отсутствие интереса. Австро-Венгрия практически не имела классических заморских колоний, сосредоточившись на экспансии в Европе и Китай совсем не попадал в планы Габсбургов. Да и флота у австрияков было кот наплакал.

После приема я решил пройтись до отеля пешком, отпустив экипаж и наслаждаясь прохладой весенней ночи. Два охранника шли вперед и сзади, но нужны в них совершенно не было. Вокруг царил мир и покой. Вена в этот час была особенно прекрасна: в парках, мимо которых я проходил, все еще играли небольшие оркестры, исполняя легкие произведения Моцарта и вальсы Штрауса, а звуки скрипок таяли в вечернем воздухе, создавая атмосферу меланхоличного уюта. Я ловил себя на мысли, что мне хотелось бы задержаться здесь подольше, затеряться среди этой пестрой толпы, где слышались немецкая, венгерская, чешская и польская речь, наблюдать за красивыми женщинами разных национальностей, чьи глаза блестели в свете уличных фонарей, и смотреть, как темные воды Дуная несут свои тайны мимо древних стен города.

Но работа не ждала, и завтрашний день обещал быть заполненным подготовкой к полету и новыми встречами, которые могли оказаться куда более сложными, чем сегодняшний светский раут. Я вошел в холл гостиницы, где сонный портье выдал мне ключ от номера. Узнав меня, он подобрался, на неплохом английском произнес:

— Господин граф, вас дожидается знатная дама! Из России. Сняла весь седьмой этаж.

Ого! Кто это у нас так шикует? Портье передал мне запечатанный конверт. Я его вскрыл. И нашел там записку от… Станы. Великая княгиня инкогнито приехала в Вену!

* * *

После того, как схлынули первые восторги от встречи, пришлось извиняться перед Кованько, что не могу составить компанию, вести Стану в оперу. А потом в «Захер» кушать знаменитый торт, пить не менее знаменитый кофе. Который по мне не сильно то отличался от обычного. Сделали себе пиар на голом месте…

— Значит, ты следила по газетам за моим европейским вояжем — я запил кофе обычной водой, которую здесь подавали вместе с напитком, уточнил — И поняла, что моя следующая остановка — Вена?

— Именно так! — заулыбалась «черногорка», кокетливо облизывая губы. Вот ведь чертовка и никого не стесняется!

— Прекрати!

— Я так по тебе скучала!

— На нас люди смотрят

— Это потому, что ты во всех газетах!

— Нет, это ты разоделась как на прием в Хофбург.

Стана и правда выдала максимум возможного — потрясающее лиловое платье с низким лифом, большим шлейфом, шляпка со страусиными перьями…

— Как же тут хорошо! — Стана переключилась на окружающий пейзаж в окне — Здесь всё устроено с таким умом и достоинством. Город, дороги, правосудие, даже отношение к женщинам… Разве можно представить, чтобы у нас дама так свободно сидела в кофейне?

— Их процветание — буркнул я — Лишь изнанка нашей нужды. Цесарцы веками благоденствует, эксплуатируя тех же славян как рабочую силу низшего сорта. Богатство всегда рождается из чьего-то разорения.

— Это не Маркс? — проявила любопытство княгиня.

— Нет, Прудон.

— Ты заговорил как заправский анархист, — Стана удивленно взглянула на меня. — Предлагаешь всё отобрать и поделить?

— В том и беда, что передел — это путь к братоубийству и смерти государства. Это как «сухой закон»: благими намерениями только множишь пороки.

— Что же делать?

— Встряхнуть нашу элиту. Отечественная аристократия так рвется в этот «цивилизованный рай», что забывает о собственном доме. Деньги — в берлинских банках, дети — в Сорбонне, старость — в Ницце. Лакейская философия: служить чужим интересам, лишь бы