Июнь 1941 года - Алексей Михайлович Махров

— Ты что мне суёшь, скотина? — он вскинул на меня взбешённый взгляд. — Где удостоверение личности?

Я мысленно отметил: наш бы сказал — где красноармейская книжка.

— Так ведь нет больше ничего, товарищ, — я развёл руками, сохраняя на лице выражение туповатой невинности. — Не выдали. Молодой я ишшо, всего–то второй месяц служу!

При слове «товарищ» «капитан» еле заметно поморщился. Лишь на долю секунды, но я заметил. Остальные трое стояли, тупо глядя на меня — ни улыбки, ни усмешки, ни злого окрика. Они не реагировали на мои эскапады так, как реагировали бы обычные красноармейцы. Русский человек хоть раз бы да улыбнулся — если не над шуткой, так над глупостью. Эти же стояли, как манекены. А, уже нет — начали потихоньку, едва заметно, сдвигаться в стороны. Один — чуть левее, другой — правее. Так, чтобы выйти из сектора стрельбы нашего «дегтяря».

«Капитан» сжал челюсти. Желваки на его скулах заходили ходуном.

— Кто ты такой и куда направляешься? Отвечай! Быстро!

Я почесал затылок, изображая напряжённую мыслительную работу.

— Дык, я того… на этого… — пробормотал я. — Еду… туда! — и неопределённо махнул рукой в сторону.

«Капитан» злобно скрипнул зубами и швырнул в меня комсомольский билет.

— Зачем ты туда едешь, дурачина? — процедил он, и в голосе его зазвенела плохо скрытая ярость. — Отвечай внятно!

— Дык, это… Начальство сказало… Это… Проверить, что в Бресте творится! — сказал я доверительным тоном, понизив голос. — Говорят, там немцы уже. Вот и послали — разведать.

— Одного тебя? — «капитан» прищурился, и в его серых глазах мелькнуло что–то острое, недоброе — ответь я утвердительно, тут мне и конец.

Я неторопливо спрятал в нагрудный карман свой единственный документ и беззаботно махнул рукой:

— Не, за мной рота на грузовиках, я в головном дозоре.

Лицо у «капитана» вытянулось от удивления. Всего на мгновение. Он быстро оглянулся на своих — но те стояли всё с теми же каменными мордами. «Капитан», осознав, что его подчинённые не поняли ни слова из моего словесного поноса, скривился так, словно съел лимон целиком. Я отметил и это — они абсолютно точно не понимают русской речи. «Носителем языка» является только командир.

И тут я краем глаза заметил движение. За поросшим мхом завалом из старых поваленных деревьев, метрах в десяти левее блокпоста, кто–то шевельнулся. Там явно сидел «в засаде» человек. И вот он точно услышал и понял мои слова про роту на грузовиках. И тоже разволновался.

«Капитан» взял себя в руки и снова уставился на меня.

— Далеко? — спросил он отрывисто.

— Чо? — я выпучил глаза, старательно изображая недопонимание, и как бы невзначай поставил правую ногу на бревно, приготовившись прыгать. Сосна терпко, одуряюще пахла свежей смолой.

— Твоя рота, дурак, далеко? — «капитан» отчеканил каждое слово, словно гвозди забивал.

— Да не, минут через пять здесь будут, — говоря это, я неторопливо перелез через бревно, оказываясь с четвёркой на одной линии. Ближайший ко мне — здоровенный «сержант» с пышными рыжеватыми усами и квадратной челюстью — стоял в метре.

Увидев мои действия «капитан» негромко, но очень чётко произнёс:

— Fertig!

По спине пробежали мурашки — маски сброшены! Он дал команду «Готовсь!» Это абсолютно точно были немецкие диверсанты.

Я увидел как медленно, словно в «слоумо», они одновременно, словно на учениях, вскидывают автоматы — хотя, на самом деле, это заняло доли секунды.

Я заорал, срывая голос:

— Вы охренели!

Но Орлов почему–то не выстрелил.

А «сержант» уже наводил на меня ствол. Его палец лежал на спусковом крючке, и я видел, как он начинает выбирать свободный ход. И тут капитан рявкнул во всю глотку:

— Kein Schuss! Messer!

Не стрелять. Бить ножами. Значит, он решил не шуметь — ведь целая «рота на грузовиках» где–то рядом. «Сержант» на мгновение замер и этого замешательства мне хватило — я выхватил «Наган» из–за пояса и выстрелил вражине в живот. Фактически в упор. От неожиданности звук выстрела показался мне необычно громким, как у пушки. Эхо заметалось меж сосен. Диверсант охнул, согнулся пополам, зажимая рану, и между его побелевших пальцев тут же заструилась кровь.

В этот момент ударила пулеметная очередь. Орлов всё–таки нажал на спуск. «ДП–27» басовито рыкнул, и две фигуры в нашей форме повалились на дорогу — второй «сержант» и «старлей». «Капитан» отпрыгнул в сторону с невероятной прытью — я не успел довернуть ствол, и выстрелил мимо. Он ушёл с линии огня, перекатившись за мотоциклы.

Тогда я разрядил оставшиеся патроны в сторону «засады», где видел шевеление. Стрелял особо не целясь, просто чтобы заставить их там вжать головы в землю. Барабан быстро опустел. Я сунул разряженный револьвер за пояс и рванул с убитого сержанта «ППД».

«Капитан» открыл ответный огонь, встав на колено за мотоциклом. Его пули прошли выше — он стрелял не в меня, а в Орлова, как в более опасную цель. Но не попал — пули процокали по металлу коляски, выбили фонтанчики щебёнки у самого колеса. Но Олег уже довернул пулемёт и второй очередью, длинной, на полдиска, полоснул по диверсанту. Тот вскрикнул и рухнул ничком, выронив автомат.

— Олег, огонь по тем кустам! — заорал я, перекрикивая звон в ушах. — Мочи козлов!

И мы вдвоём расстреляли заросли, как в фильме «Хищник». Ветки летели во все стороны, древесная труха поднялись облаком, и сквозь грохот я услышал приглушённый крик — кажется, кого–то мы всё–таки достали. Орлов всадил туда остаток диска из «дегтяря». У меня ушла только половина магазина.

Я опустил автомат и быстро огляделся. Двое диверсантов лежали на дороге в неестественных позах — один ничком, раскинув руки, второй скрючившись на боку — похоже, «готовы» оба. «Сержант» с пулей в животе ещё был жив — он сипел, зажимал живот ладонями, но силы явно покидали его. «Капитан» отползал с дороги в лес, работая локтями, ноги его не слушались — видимо, Олег перебил ему обе. Короткой очередью я добил «сержанта», строго выполняя правило — не оставлять за спиной живых врагов.

Орлов, не став возиться с перезарядкой пулемета, выскочил из коляски с «СВТ» в руках, и встал за бревном на одно колено, обводя взглядом поле скоротечного боя.

— Проверь кусты! — крикнул я ему, махнув рукой в сторону «засады». — Осторожно только!