Июнь 1941 года - Алексей Михайлович Махров

— Ясно, — сказал он сухо, возвращая бумагу. Голос его звучал ровно, но чувствовалось, что ему стоит усилий сдерживать раздражение. — Вы с Орловым поступаете в распоряжение штаба дивизии. Когда выезжаете?

— Как только соберусь. Минут через десять.

— Добро. Иди.

Ни слова напутствия. Ни пожелания удачи. Просто — иди.

Зимин ждал меня у моей пулемётной ячейки. Рядом с ним стоял Орлов, на его лице читалась тревога, перемешанная с любопытством.

— Чего тебя в штаб вызывали, Володь? — спросил Зимин, щурясь от солнца.

— Комдив приказал ехать в Кобрин, установить связь со штабом армии, — ответил я. — Олег отправляется со мной. Тарасова я в известность уже поставил. Вот приказ… — я протянул сержанту бумагу.

— Мы в Кобрин поедем? — даже как–то обрадовался Орлов. — Здорово!

— Ну, вдвоём веселее, — сержант вернул мне бумагу и дружески хлопнул по плечу. — Вас на машине повезут или пешедралом отправитесь?

— Нет, нас личным транспортом обеспечили! — усмехнулся я. — Выдали мотоцикл с коляской.

— Ух, ты! — еще больше обрадовался Орлов.

— Тогда… Возьми с собой пулемет! — сказал Зимин. — С ним оно как–то… надежней. Патронов возьмите побольше. Дисков четыре штуки, но в цинке еще почти пара сотен осталась.

— Спасибо, «Зима», — искренне поблагодарил я. — «Дегтярь» — это серьезно!

Я взял на руки, как ребенка, «ДП–27», поднял — тяжёлый, зараза, больше десяти кило, таскать его всё время на себе было бы утомительно. Но если на мотоцикле — почему нет?

Мы зашли во взводный блиндаж. Я взял свой вещевой мешок. Там лежало моё нехитрое солдатское добро: смена белья, сухие портянки, зубной порошок, мыло. Зимин сунул две банки тушёнки, пачку галет в плотной серой бумаге, флягу с водой в брезентовом чехле.

— Вот, припасы. Мало ли — застрянете где! — заботливо сказал сержант.

Орлов суетился, укладывая в «сидор» свои вещи. У него тоже было негусто с багажом. Зимин стоял, глядя на нас. Потом шагнул ко мне и вдруг обнял — крепко, по–мужски, похлопав по спине.

— Ты это, Володька… Береги себя. И Орлова береги.

Он отстранился и нагнулся, запустив руку в голенище правого сапога.

— Вот, держи. Подарок.

И протянул мне нож. Я взял его и сразу понял — вещь стоящая. Финский нож, так называемый «пуукко». Клинок короткий, сантиметров двенадцать, широкий у основания и сужающийся к острию. Без гарды, с утолщением в задней части рукоятки. Рукоять деревянная, тёмная, отполированная ладонями — видно, не один год служила хозяину. Ножны кожаные, простые, с металлическим наконечником. Я провёл пальцем по лезвию — острое, как бритва.

Это было не боевое оружие, а именно инструмент — верёвку перерезать, консервы открыть, ветку обстругать. Но в умелых руках — страшная вещь. Если знать, как держать при ударе, чтобы пальцы не соскочили на клинок. Я сунул нож в голенище правого сапога. Он вошёл плотно, рукоять легла ровно вдоль ноги — не мешала.

— Откуда такое чудо? — спросил я, хотя уже догадывался.

— Так ведь с финской привёз, я ведь уже рассказывал. А, так ты же не помнишь! — Зимин усмехнулся. — Снайпера–«кукушку» мы как–то… прижали. Вот на память я его нож себе оставил.

— Спасибо, «Зима». Сочтёмся.

— После войны сочтёмся, — он махнул рукой.

Мы дошли до мотоцикла. Я водрузил пулемёт на вертлюг, закрепил стопорный болт, проверил — сидит плотно, не шатается. Орлов тем временем укладывал в коляску запасные магазины и цинк с патронами, рядом уложил «сидор». Свою «светку» воткнул за сиденье, чтобы не мешала работать с «дегтярем».

Не успевший остыть двигатель завёлся с пол–оборота. Я выжал сцепление, включил передачу и медленно тронулся вниз по склону. За хутором вырулил на проселочную дорогу, ведущую в Малориту. Ехали небыстро — километров под тридцать. Я слегка подрабатывал рулем, объезжая воронки, появившиеся после артобстрела, и рытвины, которые были здесь всегда.

В самом городке стало чуть полегче — улицы, хоть и немощеные, были довольно ровными. Из благ цивилизации — только деревянные тротуары и водоразборные колонки на перекрестках.

Орлов крутил головой по сторонам.

— Смотри, Вовчук, — сказал он, показывая рукой в сторону невысокого каменного здания с выбитыми окнами и сорванной взрывной волной водосточной трубой, свисавшей с карниза. — Это казарма нашей роты.

Я скосил глаза. Казарма была длинная, одноэтажная, с облупившейся штукатуркой. Часть кровли обрушилась — видимо, близкий разрыв снаряда. Перед входом валялись перевёрнутые койки, какие–то ящики, бочки. Над входом висел кумачовый транспарант: «Боец Красной Армии! Будь бдителен…» Вторая часть плаката с окончанием надписи оказалась оторвана.

— А вон там, — Орлов показал в другую сторону, на небольшой массив деревьев, темневший за площадью, — городской парк. Туда мы в увольнение ходили. Там музыка играла… Духовой оркестр, семь человек. Девушки на танцы приходили, местные. — Он вздохнул, и в этом вздохе было всё. — Я тебе рассказывал, но ты, наверное, не помнишь — познакомился с одной, Галей зовут. В библиотеке работала, в городской. Такая… худенькая, в ситцевом платье в горошек. Мы с ней два раза танцевали вальс…

Он замолчал.

Да, дружок, теперь ты не скоро увидишь свою пассию.

Мы выехали на центральную улицу. Здесь мостовая была вымощена булыжником, но сейчас на ней зияли воронки. У обочины стояла подвода, гружённая какими–то мешками и узлами. Рядом суетились женщина в тёмном платке, сбившемся на плечи, и двое мужчин в гражданском — один пожилой, седой, другой совсем молодой, почти подросток, с перевязанной головой — оба с ярко выраженной семитской внешностью. На узлах сидела девочка лет семи, весело улыбаясь — эвакуация казалась ей смешной игрой. Женщина подняла на нас темные глаза, в которых отражалась вся скорбь еврейского народа и торопливо отвернулась. Кажется, она уже поняла про эту войну всё и не ждала защиты от Красной Армии.

— А вот здесь располагался сам штаб дивизии! — тоном экскурсовода сказал Олег, когда мы выехали на небольшую площадь в центре городка.

Трехэтажное здание, сложенное из красного кирпича, выглядело так, словно подверглось массовому разграблению — несколько окон выбиты, ступеньки перед входом усыпаны какими–то бумажками. Рядом стояли две потрепанные полуторки, в кузовах которых громоздилась разнообразная мебель — стулья, столы и даже бархатное кресло. Из парадной двери два худых красноармейца вытаскивали массивный шкаф. Служба тыла подчищала свои закрома.

Я прибавил газ, и мотоцикл, рыча, покатил к выезду из городка. Орлов, явно