Июнь 1941 года - Алексей Михайлович Махров

— Ты понимаешь, капитан, что будет, если по дивизии слух разнесётся? — вкрадчиво спросил генерал. — Что героя арестовали за неподобающий вид и сбор бинтов без приказа? Бойцы вообще перестанут проявлять инициативу. Будут сидеть и ждать команды на любой чих.

— Я не хотел навредить, товарищ генерал. Я хотел сохранить дисциплину! — устало сказал Тарасов. — Я должен пресекать любой хаос.

— Пресекай, — согласился генерал. — Но с умом. Не унижай тех, кто воюет! Вполне ведь мог обойтись простым замечанием, а не арестовывать бойца.

Опять наступила пауза. На этот раз более долгая. Скрипнули доски под сапогами.

— Что воды в рот набрал, капитан? — не дождавшись внятной реакции Тарасова, спросил генерал. — Я ценил твою строгость и доскональное следование уставам. Это было хорошо в мирное время. Но сейчас у нас совсем другая обстановка. Я даю тебе неделю, чтобы перестроиться. Научись работать с людьми. Не сможешь — найду другого комроты. Всё понял?

— Да, — тихо ответил Тарасов.

— Вот и молодец! — весело сказал Недвигин. — Что у тебя с рукой?

— Царапина, товарищ генерал! — с тяжким вздохом ответил Тарасов.

— А чего ты тогда руку на перевязи носишь? — с сарказмом спросил Недвигин. — Ладно, пошли. Скажешь бойцу, что он свободен. При свидетелях.

Плащ–палатка отдёрнулась. Первым вышел Недвигин — быстрым, решительным шагом. Поправил фуражку. Следом, помедлив, выбрался Тарасов.

Лицо у капитана было белое, как свежеструганное дерево. Губы сжаты в тонкую линию. Желваки ходили под скулами. Он обвёл взглядом собравшихся — Зимина, меня, конвоиров, — и остановился на мне.

Недвигин легонько, почти по–свойски, ткнул его кулаком в бок:

— Ну, капитан. Говори!

Каждое слово давалось Тарасову с видимым трудом:

— Красноармеец Сошников свободен. Можете возвращаться в расположение взвода.

И сухо добавил:

— Верните ему оружие.

Вот так! Никаких извинений за самодурство, никаких «виноват», «погорячился» — просто констатация факта. Но и прежнего металла в голосе уже не было.

Зимин и бойцы–конвоиры с облегчением выдохнули.

Генерал кивнул:

— Вот так–то лучше.

Развернулся ко мне.

— Пойдём, Сошников, потолкуем.

Он зашагал по ходу сообщения, не оглядываясь. Я — за ним. Адъютант и остальные сопровождающие дёрнулись было следом, но генерал махнул рукой:

— Останьтесь. Я позову.

Мы прошли метров двадцать, обогнули изгиб траншеи и оказались у пустой стрелковой ячейки. Бруствер частично обрушился, на дне валялись стреляные гильзы и обрывок окровавленного бинта. Солнце светило прямо сюда, и в ячейке было жарко, как в бане.

Недвигин достал из кармана галифе мятую пачку «Казбека», вытряхнул папиросу. Протянул пачку мне — я мотнул головой.

— Не курю, товарищ генерал.

— Молодец. А я вот никак не брошу.

Он взял папиросу, но закуривать не стал. Просто вертел её в пальцах — туда–сюда, туда–сюда, задумчиво разглядывая табачные крошки, прилипшие к жёлтой папиросной бумаге. Потом поднял на меня глаза.

— Я смотрю, ты мыслишь нестандартно, Сошников. Это хорошо. Расскажи–ка мне, как ведут себя немцы. Всё, что заметил. Как идут, как стреляют, как дерутся.

Я набрал в грудь воздуха. Вот он — момент, когда можно сказать правду. Вернее, ту часть правды, которую я мог знать по наблюдениям в двух последних боях.

— Немцы наступают редкими цепями, тремя шеренгами, товарищ генерал. Первая шеренга — самая многочисленная, за ней, метрах в ста, вторая, и дальше — третья, резервная. Перемещаются короткими перебежками. Много стреляют с колена. Это замедляет их, но позволяет вести огонь на подавление прямо в движении.

Недвигин кивнул.

— Дальше.

— Основное огневое воздействие ведут пулеметы. Их у них примерно столько же, сколько у нас — по два на отделение. Но, во–первых, в отличие от «дегтяря», они довольно метко стреляют не залегая — со спины второго номера. А во–вторых, у «МГ–34» ленточное питание и более высокая скорострельность. Что вкупе дает гораздо более высокую плотность огня.

— Какое–нибудь еще стрелковое оружие они в атаке применяют? — уточнил Недвигин. — Мне тут рассказывали, что они массово используют пистолеты–пулеметы.

— Массово — нет. Большинство пехотинцев в цепях идут с карабинами «Маузер». Автоматы только у унтеров и офицеров — по одной штуке на тридцать–сорок человек. И никакой существенной роли они не играют. У страха глаза велики! — уверенно ответил я. — А массирование автоматического огня создается именно пулеметами.

— А как у них с рукопашным боем? Ты ведь сегодня уже несколько раз поучаствовал? — спросил Недвигин. И добавил после небольшой паузы: — Да и я разок успел сходить, тряхнул стариной…

Я чуть усмехнулся.

— А вот с рукопашной у них довольно плохо. Когда мы поднялись в контратаку, они пытались отстреливаться, но быстро «сломались». Буквально через минуту. Видно, что их не учили работать штыком. Как только начался настоящий «замес» — немцы побежали. Бросали оружие, подсумки, даже пулемёты. Это была настоящая паника, а не организованное отступление.

Недвигин перестал вертеть папиросу. Посмотрел на меня долгим взглядом.

— Дельные наблюдения, Сошников. Очень дельные. Про пулемёты я знаю — их «МГ–34» действительно скорострельнее наших «ДП». Но вот про панику при рукопашной… Это ценное замечание, Сошников. Если их можно сломать штыковой — мы это используем.

— Рад стараться, товарищ генерал! — брякнул я, вытягиваясь в струнку.

— Как ты сказал? Рад стараться? — удивился Недвигин. — С Империалистической этого выражения не слышал. Где нахватался?

— От какого–то старика слышал в детстве, — растерянно пожал я плечами. — И почему–то запомнилось.

— Ты хороший боец, Сошников! — с самым серьезным видом похвалил Недвигин. — Смелый, грамотный и, самое главное, — думающий. Жаль, что Тарасов этого не понял.

Он немного помолчал, а потом сказал с отеческой заботой:

— Но мой тебе совет: приведи себя в порядок. Головной убор надень. Гимнастерку хоть немного почисти. Понимаю — после боя не до этого, но ты теперь на виду. Будь примером!

— Так точно, товарищ генерал! — ответил я.

Недвигин коротко рассмеялся.

— Ну вот, опять выражение из царской армии! Тебя тот старик покусал что ли?

— Никак нет! — машинально брякнул я, и мы рассмеялись уже вдвоем.

— Разрешите вопрос, товарищ генерал? — сказал я, решив воспользоваться доброжелательным настроением начальства.

— Спрашивай, Сошников! — генерал обмахнулся ладонью, продолжая улыбаться.

— Как общая обстановка? На фронте?

Улыбка мгновенно пропала с лица Недвигина, так и не прикуренная папироса треснула