Июнь 1941 года - Алексей Михайлович Махров

на нее и не мог отвести взгляд. Серый металлический цилиндр на длинной рукоятке. Где–то внутри уже горел запал. Я знал — у этой гранаты время замедления около семи секунд. Семь секунд. Целая вечность. Или одно мгновение.

Первым порывом было — схватить ее и бросить обратно. Но для этого надо было высунуться из амбразуры до середины тела. Это было бы рискованно, но эффектно.

Но что–то меня остановило. Какое–то внутреннее, глубинное чувство осторожности. А вдруг запал уже горит какое–то время? А вдруг я просто не успею?

Я схватил ставший «родным» «ДП–27», и вместе с пулеметом рухнул на дно ячейки. Сгруппировался. Открыл рот, чтобы уберечь барабанные перепонки.

Грохнуло над самой головой. Сильно, но не смертельно. Сверху посыпалась земля, мелкие камешки, обломки доски — похоже, что амбразуру полностью разворотило. В нос ударил запах сгоревшей взрывчатки. Я встряхнул головой, прогоняя звон в ушах. Жив. Цел. Только весь в пыли.

Я оглядел пулемет — он не пострадал. Поставил его вертикально, бережно прислонив к стене ячейки. Отдохни, дружок!

Нагнулся к второй нише и вытащил две «РГД–33». Провернул предохранители сразу на обеих, до появления красного маркера. Выглянул наружу. Немцы были уже в двадцати метрах. Трое. И сразу за ними еще двое. Я размахнулся и швырнул гранату. Она полетела по крутой дуге и упала точно под ноги самому шустрому.

Взметнулся фонтан земли и дыма. Первого фрица слегка подкинуло вверх, два его соседа упали рядом на колени, хватаясь за окровавленные лица. Я немедленно бросил в них вторую гранату. Оно упала между ранеными. Я пригнулся, ожидая взрыва.

Но его не произошло!

Я ждал. Секунда. Две. Пять. Тишина.

Осечка. Видимо я недостаточно энергично сделал замах. Черт бы побрал эти «чудесные» взрыватели.

— В атаку! — раздался зычный голос командира.

— Ура–а–а–а–а–а!!! — заревели десятки глоток.

Мне показалось, что в этот момент Земля содрогнулась. Причем не почва под ногами, а вся планета. Из полузасыпанных окопов выскакивали красноармейцы со штыками наперевес. Они лезли через бруствер и бежали навстречу врагу. Я выхватил из–за пояса «Наган», взвел курок и хотел уже было присоединиться к общему порыву, но… Выбраться из ячейки оказалось непросто — она была глубокая, почти в полный рост, а бруствер возвышался надо ней еще на полметра. Я подпрыгнул, ухватился левой рукой за обломок доски, прикрывавший амбразуру до взрыва вражеской гранаты. Подтянулся. Носы сапог скребли по земляной стене, ища опору. Пришлось отложить револьвер и задействовать правую руку. Я рванулся вверх и вывалился на вывороченную землю, усеянную мелкими осколками.

Наши бойцы уже схлестнулись с фрицами, закипела рукопашная. Я кинулся догонять. Ноги сами несли меня вперед. Горячий воздух с натугой проходил в легкие. Пот заливал глаза. Но вместо усталости я ощущал только злое, холодное возбуждение.

Но поучаствовать в схватке не довелось — уцелевшие немцы вдруг резко развернулись и «дали по тапкам». Лишь шляпки гвоздей на подошвах засверкали. Их боевой порыв мгновенно иссяк. Они бросали винтовки, пулеметы, патронные сумки — всё, что мешало бежать. Неслись к спасительной полоске кустов, спотыкались, падали, вскакивали и снова бежали. Это было не организованное отступление — это было паническое бегство.

— Бегут, сволочи! — заорал кто–то рядом со мной. — Получайте!

Наши бойцы, разгоряченные боем, бросились вдогонку. Кто–то на бегу стрелял из винтовки. Но большинство, пробежав метров пятьдесят, остановились. Во–первых, преследовать убегающего врага без поддержки — самоубийство. За кустами их могли ждать резервы. Во–вторых, сказывалась элементарная усталость. Люди выдохлись. Сил бежать дальше не было.

Я тоже остановился и смотрел, как серые фигуры исчезают вдали. Поднял «Наган», и попытался прицелиться в отставшего немца, который, сильно хромая, еле ковылял. Но поймать его на мушку не удалось — руки ходили ходуном от чудовищного «отходняка».

Наши бойцы начали возвращаться к окопам. Они шли медленно, тяжело ступая, опустив оружие к земле. Адреналин схлынул, оставив после себя опустошение и усталость. Кто–то вел под руки раненого товарища. Кто–то нес на плече трофейный немецкий пулемет. Кто–то просто брел, глядя в землю, спотыкаясь о кочки.

Я сунул «Наган» за пояс и пошел искать трофеи. Подобрал сразу три винтовки, снял с трупов подсумки с патронами (вместе с ремнями), пока мне в голову не пришла светлая мысль: получить хоть какие–то сведения о противнике — я полез в нагрудный карман к наименее окровавленному. Пошарил там и достал тонкую книжицу в коленкором переплете, влажном от пота. На обложке было написано «Soldbuch» и красовалась эмблема в виде орла, держащего в когтях венок со свастикой.

Я раскрыл книжицу. С левой стороны — фотография. Молодой парень, лет двадцати, может, чуть старше. Светлые, зачёсанные назад волосы, упрямый подбородок, губы сжаты в тонкую линию. Он не был похож на убийцу. Обычное лицо. Такое можно встретить где–нибудь в заводском цеху или за рулём грузовика.

Справа — ровные строчки, выведенные старомодным готическим шрифтом.

Gefreiter Kurt Weber.

III. Bataillon, Infanterie–Regiment 465

255. Infanterie–Division

Ефрейтор Курт Вебер, 3–й батальон 465–го пехотного полка 255–й пехотной дивизии. Номер части ничего мне не говорил.

Я пролистал дальше. Записи о прививках. Группа крови — А(II). Отметка о выдаче сухого пайка от 21 июня 1941 года. Последняя запись — вчерашняя. Курт Вебер ещё не знал, что жить ему осталось меньше суток.

Я захлопнул книжицу и сунул её в свой карман. Разведке пригодится. Теперь я хотя бы знаю, что за подразделение нам противостоит. Для «контроля» я забрал «Зольдбухи» еще у троих. Все они, ожидаемо, были из одного батальона того же полка той же дивизии.

Потом я вспомнил байки своего приятеля–реконструктора, который рассказывал о месте хранения немцами перевязочных пакетов. Решив, что лишние бинты нам пригодятся, расстегнул мундир мертвого ефрейтора. Приятель оказался прав — на внутренней стороне с левой стороны обнаружился узкий длинный карман. В котором лежал такой же узкий и длинный сверток из коричневой оберточной бумаги, перевязанный шпагатом.

Обрадованный находкой, я принялся обходить тела фрицев и собирать пакеты.

— Красноармеец Сошников! — раздался сзади громкий, хорошо поставленный «командирский» баритон. — Где ваш головной убор? Почему воротник расстегнут?

Я повернулся. Ко мне подходил, буквально полыхая праведным гневом, мужчина в зеленой коверкотовой гимнастерке, фуражке с красным околышем, синих бриджах и высоких хромовых сапогах. Его левая рука, с забинтованной кистью, висела на аккуратной чистой перевязи–косынке.

Я оторопел. Он это серьезно? Только что отгремели выстрелы, а он про воротник спрашивает? Должно быть, шутит. На ЛБС мы ходили одетые по «форме номер восемь» — что достали, то