Июнь 1941 года - Алексей Михайлович Махров

— И чем ты тут занимаешься? Мародерничаешь? — насупился грозный командир, увидев у меня в руках перевязочные пакеты. — Да за это… За это полагается… Расстрел!

Ну, вот… Приехали, блин…

Глава 4

Мужик стоял передо мной и сверлил мрачным взглядом. Глаза светлые, почти бесцветные, с красными прожилками. Левая рука на перевязи — аккуратная белая косынка, но бинтом замотана только кисть. Сукно гимнастёрки на груди потемнело от пота, на воротнике — малиновые петлицы с одной рубиновой шпалой'.

Я тоже смотрел на этого непонятного мужика и пытался сообразить: это кто? Понятно, что офицер, или, как сейчас принято говорить — командир Красной Армии. Он не удосужился представиться и обращался ко мне по фамилии — значит, знал лично.

— Что молчишь, Сошников? — рявкнул незнакомый командир. Голос у него был сухой, с металлическим скрежетом, как плохо смазанный затвор, и я чувствовал, как внутри у него кипит гнев — глухой, сдерживаемый, оттого ещё более опасный. — Ты понимаешь, что такое мародёрство?

Я выпрямился, как мог, вытянул руки по швам, молодцевато выпятил грудь.

— Понимаю!

— И что же ты понимаешь? — язвительно уточнил мужик.

— Мародёрство — это хищение имущества у убитых и раненых, а также у гражданского населения! — четко отбарабанил я. — Наказание в военное время — вплоть до высшей меры!

Командир чуть склонил голову набок. Его левая рука на перевязи дрогнула — то ли от боли, то ли от удивления такой четкой, отточенной формулировкой.

— Хорошо, что ты знаешь законы, Сошников. Тогда объясни, что ты собирал с трупов?

Я медленно выдохнул и оглянулся. Поле вокруг нас было усеяно серыми фигурами — убитые немцы лежали вповалку, некоторые друг на друге. Наши активно собирали оружие и боеприпасы — кто–то лязгал затвором «Маузера», кто–то вытряхивал патроны из вражеского подсумка.

— Я собирал перевязочные пакеты, товарищ командир! — я протянул ладони, на которых лежали свертки, обмотанные шпагатом. И, подумав, добавил: — И документы. Больше ничего не брал.

— Какие еще документы? — удивился командир.

— Удостоверения личности. Там написаны фамилии солдат, номера частей. Они могут пригодится разведотделу дивизии.

— Самый умный, да? Ты, Сошников, я давно заметил, любишь умничать! — глухо проворчал командир.

Я открыл было рот, чтобы вставить еще «пять копеек», но тут он оглушительно рявкнул:

— Молчать! Как стоишь⁈ Смир–рно! Тело командира вашего взвода ещё не остыло, а вы уже распустились до полного безобразия! Где временно исполняющий его обязанности? Где сержант Зимин⁈

Последние слова он выкрикнул громко, обернувшись в сторону окопов. Я стоял навытяжку, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. Только что закончился тяжелый бой, а этот непонятный хрен в практически идеально чистой гимнастерке, с белейшей косынкой на руке, «строит» меня, как пацана.

Сзади послышались быстрые шаги. Я скосил глаза — к нам бежал Зимин. Он мгновенно оценил ситуацию и встал между мной и командиром, загородив меня широкой спиной.

— Товарищ капитан! — выдохнул он, вытягиваясь по стойке «смирно». — Докладываю: после успешного отражения атаки, вверенный мне взвод занимается сбором трофейного оружия и боеприпасов. Собрали три пулемета и тридцать две винтовки. Патронов найдено…

— Зимин! — перебил сержанта капитан. — Что происходит? Почему Сошников шарит по карманам немцев?

Сержант скосил на меня глаза через плечо. Я показал ему свертки и произнес всего одно слово:

— Бинты!

И умница Зимин сразу понял, что это означает.

— Красноармеец Сошников действовал по моему приказу. Я лично приказал собрать с тел врагов перевязочные материалы, — четко отрапортовал сержант. — У нас во взводе почти не осталось бинтов. Виноват, если что не так.

Капитан пристально посмотрел на Зимина. Взгляд у него был тяжёлый, буравящий. Он понимал — сержант выгораживает бойца. Понимал и то, что формально Зимин прав: есть приказ непосредственного командира — нет нарушения. Но именно это понимание и раздражало его больше всего. Сержант, который должен быть опорой дисциплины, выступает на стороне нарушителя.

— Сержант, — голос капитана стал сухим, — ваша задача — командовать взводом, а не адвокатствовать. Красноармеец Сошников будет препровождён под арест до выяснения обстоятельств. Если его действия признают правомерными — вернётся. Нет — ответит по законам военного времени. Выполняйте приказ!

Зимин колебался долю секунды. Я видел, как напряглись мышцы на его шее, как пальцы сжались в кулаки. Нарушить прямой приказ — прямой путь под трибунал. Сержант знал это лучше меня.

— Есть, — выдохнул он сквозь зубы. И повернулся ко мне: — Сдай оружие, Сошников.

Я молча вытащил из–за пояса «Наган», протянул Зимину рукоятью вперёд. Наши пальцы на мгновение соприкоснулись, и сержант едва заметно сжал мою ладонь.

А капитан всё не унимался — жестом подозвав двух стоящих неподалеку и наблюдающих за «бесплатным спектаклем» бойцов, он громко скомандовал:

— Отконвоируйте красноармейца Сошникова на гарнизонную гауптвахту!

— Шагай, Сошников! — велел Зимин упавшим голосом.

Мы двинулись в сторону окопов. Сержант возглавил процессию, словно показывая дорогу. Через два десятка шагов он повернулся ко мне и тихонько проворчал:

— Тарасов что–то совсем с катушек съехал. И чего лютует? Ты топай, топай, Володька. Сейчас надо подчиниться. В штабе разберутся.

Так вот кто этот грозный товарищ — командир отдельной разведывательной роты капитан Тарасов. Как и предупреждал Зимин — «говнистый мужик». Теперь стало понятно, что «Зима» имел в виду.

Мы миновали первую линию окопов и по длинному ходу сообщения двинулись в тыл. Вскоре траншея, обогнув плоскую голую вершину холма, вывела нас на обратный скат, на хорошо натоптанную и довольно широкую тропинку, ведущую к виднеющимся вдалеке домикам Малориты. Здесь сразу стало тише — звуки военного быта остались позади. Где–то справа, в ложбине, за купами деревьев, тарахтел маломощный движок. Слева, километрах в двух, поднимался чёрный столб дыма. Солнце висело в зените и припекало немилосердно. Воздух над полем дрожал и плавился, искажая очертания дальнего леса. Пахло нагретой травой и чабрецом. Птицы — какие–то мелкие пичуги — носились над кустами орешника, оглашая окрестности звонким щебетом. Они словно не замечали войны.

Тропинка спустилась к подножию холма, где стояло три домика — что–то вроде предместья городка. Белые мазанки под соломенными крышами, утопающие в густой зелени садов. На вишнях, что росли вдоль плетней, уже зеленели первые ягоды, на яблонях появились первые завязи — но будущий урожай достанется немцам, если, конечно,