Альтернатива - Александр Владимирович Журавский

Отец подбирает палку и подходит к гнилому пню, поддевает сухую кору, она куском отваливается, обнажая изъеденный короедами ствол.

– Когда всякие паразиты корешки и кору начинают поедать, то и дерево начинает болеть. Вот как сейчас наше государство приболело, подточенное всякими паразитами. Конечно, этим паразитам армия безразлична. А то и помеха. А дереву даже очень нужна.

– Пап, а мы ведь корень еще и на уроках русского языка изучаем.

– Зришь в корень, сынок, поскольку в корне вся суть слова. Его смысл. Вот военнослужащий служит Родине. Священнослужитель – Богу. Госслужащий – государству. Видишь, сколько однокоренных слов – профессий одного корня. До революции сказали бы «три служилых сословия».

– Пап, а почему все профессии этого корня у нас не в почете?

– Вот, Кир, никак не пойму: то ли я на допросе, то ли на уроке, – улыбнулся отец. – В сложные времена – а сейчас такие – только на этих трех сословиях и может удержаться государственное дерево. Церковь говорит с человеком о вечном. Честный служащий не дает государство вконец разворовать. А военный не позволяет внешнему врагу расчленить самую большую страну мира. И все они ждут для этого государственного дерева заботливого садовника.

– Нового президента, что ли?

– Ну, может, и президента. Который зайцев отвадит корни грызть, паразитов да гнилой корень изведет, олигархов власти лишит, а служилому сословию вернет должное уважение.

– Пап, ты не думай. Я давно ведь решил военным стать.

Отец обнял сына за плечо.

– Я знаю, Кир, знаю. Но теперь и ты знаешь, что ответить, если с кем-то про армию спор зайдет.

– Ага.

Пару минут они шли молча, пока не дошли до выхода из парка, где отец подытожил разъяснительную беседу:

– А снобу этому ты поделом навалял. Горжусь. Каков корень, таков и плод.

Прошло несколько месяцев, и слово «миллениум» ворвалось в мировой лексикон технологическими страхами, эсхатологическими предсказаниями и ожиданиями лучшей жизни в третьем тысячелетии. Новый, двухтысячный год семья Ратниковых встречала с надеждой, но без отца, который теперь бывал в частых командировках. Мама крепилась и улыбалась, однако же все равно ворчала: «Раньше до него дела не было, а теперь в каждом дуле штык. Никак не нагуляется твой батя в своих горах». Будто отказывалась понимать, что время изменилось. За полгода отец приезжал дважды. И каждый раз на неделю. Осунувшийся, темнолицый, резкий человек, с первой сединой. Вроде бы отец, а вроде бы и чужой. Замкнутый. Отстраненный. Попытайся вспомнить его лицо, так без фотографии и не вспомнишь.

Однажды Кирилл спросил отца, когда же он вернется надолго, и тот напомнил сыну их разговор в парке: «Садовник пришел. А мы ему помогаем навести в саду порядок. Слишком много гнили развелось. Бандитов, террористов. Президент вернул армии право на достоинство. А в русской ратной традиции чувство собственного достоинства может быть только у победителя. Потерпи немного. Мы обязательно победим».

Отец вернулся в последних числах июля. В СМИ заговорили о завершении второй чеченской кампании. А в начале августа семья поехала на дачу. На три недели! Это были наисчастливейшие дни двухтысячного года. Все памятно до мельчайших деталей. Открытая дачная веранда. Счастливая молодая мама в светлом летнем сарафане и с полотенцем на плече ставит на стол блюдо с горячими испеченными пирожками. Сладкие – с начинкой из яблок, а «сытные», как говорила мама, с картошкой. На столе красной горкой источает сладкий аромат – до слюнок во рту – сочная клубника, стоит графин с деревенским молоком, а в центре старорежимным гигантом высится дедовский парадный шестилитровый тульский самовар с медалями и клеймами. Изделие знаменитой паровой самоварной фабрики наследников Василия Степановича Баташева. Мама берет графин и наливает молоко в стаканы Кириллу и мужу. Молоко парное, жирное. Струя тягучая, долгая. Отец сидит боком, привычно балагурит, но его лица Кирилл не видит. Кирилл берет стакан молока и тянется за пирожком. Сразу за сладким. А отец поворачивается и насмешливо спрашивает:

– Руки после рыбалки помыл?

А вот и не помыл – очень уж манили ароматы дачного стола.

Сын взглянул на обернувшегося отца и как будто заново увидел его черты. Подзабытый отцовский образ словно проявился чем-то узнаваемым и близким. Только чем – сформулировать детский разум Кирилла пока не мог. А горячего сладкого пирожка хотелось прямо сейчас.

– Пап, я один только возьму…

И с этими словами, в этот самый момент Кириллу Ратникову открылось понимание, какие именно знакомые и близкие черты отразились в лице отца. Это были черты молодого Матвеича.

– Папа?!

Глава 15

Возвращение себя

Покой нам только снится.

Александр Блок

Часто бывает, что счастливые сны оборачиваются кошмаром. Кирилл проснулся с бешеным пульсом на мониторе, испариной на лице и жгучим чувством вины и стыда в сердце:

– Батя! Так это ты – Матвеич… Седой… Это ты… погиб…

С последним сном в сознании Кирилла сложился почти весь пазл из фрагментов, вымытых из его памяти комой. Обжигающая и страшная правда нового открытия состояла в необходимости признаться себе, что он, сын, не спасший своего отца, смог позабыть его. Да, амнезия – это медицинский диагноз, результат контузии, но самим Кириллом ощущалось это не иначе как измена. Это еще нужно было осмыслить и принять.

Однако любое переживание легче переносится, когда мозг и тело поглощены динамичной работой. Годами выработанный профессиональный навык самосохранения от стрессов – мозговая аналитическая активность и физическая нагрузка. Иными словами, движение в разных его проявлениях.

Мозг Ратникова лихорадочно сопоставлял все факты и события последних дней пребывания в клинике, поведение и слова академика Бродского, повисшие неудовлетворенными знаками вопроса малозаметные несуразности, нестыковки и недосказанности. Почему-то так и не допущенные до него родственники, так и не дошедший до него Вепрев. «Их не пускают или они даже не знают обо мне? – критический ум набрасывал неудобные вопросы. – Как долго можно удерживать мою термоядерную маму, если бы она узнала, что сын вышел из комы?» Те самые неявные детали общей фальши, которым он так непрофессионально в силу своей болезненности не придавал значения, внезапно и зримо выявили его реальный статус. Он здесь – заложник.

Первым делом Кирилл посмотрел на палату новым придирчивым взглядом. Точнее, глазами разведчика. Что смущает? Неоткрывающиеся окна. Всегда закрытая дверь в палату, из которой он ни разу в течение недели не выходил. Даже тренажер принесли, чтобы он не покидал этого помещения. Он часто погружается (или его погружают?) в сон и, очевидно, является объектом медицинских