Альтернатива - Александр Владимирович Журавский

– «Духа не угашайте». Апостол Павел.

– Он еще и богословствует!.. Неделя после комы! Хотите опять овощем лежать? Садитесь!

Бродский обхватил запястье пациента браслетом тонометра и возмущенно задохнулся от результатов:

– Ратников, срочно в постель! А вас, милейший, – академик повернулся к пугливо застывшему у двери медбрату, – я депремирую за двурушничество!

С нескрываемым осуждением пациента и начальства во взгляде медбрат забрал влажное полотенце и порывисто вышел из палаты.

– Рестрикции за помощь ближнему своему? – констатировал Ратников волюнтаризм академика. – Взываю к вашему человеколюбию, отче!

Академик терпеть такого издевательства не стал и ответил резко:

– Ну хватит популизма. Я смотрю, по мере возвращения памяти юмор уступает место сарказму, а это угнетает нервную систему. Причем не только вашу.

Кирилл сел на кровать, чтобы сменить сарказм на тему, его волновавшую:

– Я был в коме больше полугода?

Бродский, наблюдая за восстановлением давления и пульса подопечного, сделал вид, что не услышал вопрос. Так часто бывает, когда люди в своей обиде не готовы идти навстречу желаниям раздражителя. Или когда хотят, чтобы раздражитель сменил тему. Или стал нервничать, испытав чувство вины.

– Там парни без меня бьются.

Доктор молчал.

– Я провалялся здесь полгода! Пропустил Первое сентября. Не повел дочку в первый класс…

Понимая, что такое можно сказать только врачу, Кирилл тихо произнес:

– Я почему-то совсем не помню лица Катюшки. Дочки. Когда меня выпустят из этого госпитального гетто?

Видя, что пациент успокоился, Леонид Михайлович сменил роль возмущенного реабилитолога на деликатного психиатра и заговорил вкрадчивым голосом:

– Работы на всех хватит. Все идет своим чередом. Наше дело – вернуть армии и обществу полноценного гражданина. А не инвалида с амнезией. Давайте погрузимся в спокойный сон. Закрывайте глаза…

– Почему вы не пускаете ко мне родственников, жену, дочь, отца? Почему не приходят со службы? – настаивал хоть на какой-то определенности Ратников.

– Любознательный вы наш, всему свой час. И допросу, и ответам. А, кстати, вам доводилось допрашивать людей на фронте?

* * *

Апрель 2022 года. Зона СВО. Он вместе с Геймером и Абреком спускается в глубокий сырой погреб, приспособленный для содержания военнопленных.

– Слушай, почему у тебя позывной Геймер? – спросил он у Геймера, служившего ранее в подразделении Матвеича.

– Так он в «Контр-Страйк»[36] кубки выигрывал. Красавчик! – ответил за Геймера Абрек.

– Есть такое в анамнезе.

– Тогда оператором беспилотников тебя протестируем. Кстати, помогает на фронте геймерский опыт?

– В шутере или слешере[37] всё как в жизни. Только жизней там много, а на войне – одна. Здесь от хедшота[38] эйч пи[39] не в помощь.

Кирилл невесело согласился, хотя не до конца понял последнюю фразу. А уточнять не хотелось. Геймер всегда говорил на сленге, не приставишь же к нему переводчика.

Абрек открыл наскоро приваренную решетку в подвальную камеру и протянул документы пленного.

– Ратный, быстро и по-жесткому этого черта допросим? Или, как ты любишь, душевно и с политинформацией?

– Как пойдет.

В подвале на деревянном чурбачке, привалившись к пустым полкам (хранившиеся здесь соленья и компоты были изъяты в пользу бойцов), сидел крепкий нацбатовец с шевроном «Кракен». Руки, ноги и глаза были завязаны скотчем. Кирилл кивнул Абреку, чтобы тот снял скотч с глаз, а сам начал изучать документы. Полистал паспорт, обратил внимание на штамп о смене фамилии, неодобрительно покачал головой и, посмотрев в глаза щурившегося от света нацбатовца, задал традиционный вопрос:

– Фамилия, имя, отчество, год и место рождения.

– Тю, новый начальник, прежние вопросы. Ну, Пилипчук Семен Иванович, девяносто второго года рождения. Харькив.

– Подразделение?

– Ля, уважаемый, у вас же там в бумагах все написано.

Ратный невозмутимо смотрел нацбатовцу в глаза, ожидая ответа на вопрос. Пленный усмехнулся:

– Я с вас, москалей, именно улыбаюсь. Спецподразделение ГУР Минобороны Украины, штурмовая диверсионно-разведывательная группа. Кухар. Повар по-вашему. По-москальски.

– Место дислокации?

– Харькив.

– Кто старший?

– Та я уже вашим говорил. Степан Хвалына, позывной Не…р.

Ответ Пилипчука заглушил шум пролетевшего на низкой высоте звена российских боевых вертолетов. Говор Пилипчука был типично южнорусский, с гэканьем. Речь развязная, по-пацански с распальцовкой (хоть руки были связаны, пальцы жили своей автономией). Все это выдавало в нем опыт футбольного ультрас и, вероятно, недолгую тюремную ходку, оставившую неизгладимый след в психике и самопрезентации.

– Задачи подразделения?

– Ну, начальник, по названию ж понятно. Диверсии, разведка, штурмы.

– Кто куратор?

– Шо ты гонишь, я маленький человек, такое не разумею.

– Есть сведения, что ты, еще в составе харьковского подразделения «Азов», участвовал в зачистке биолабораторий Харьковской области.

– Ля, а шо? И зачищали. При обнаружении свидетелей, в смысле сотрудников, – нацбатовец усмехнулся, – эвакуировали именно.

– А чего ж не всех эвакуировали? Именно. Неподалеку на кладбище обнаружен труп молодого человека, опознанного как лаборант. Горло перерезано.

Пилипчук исподлобья взглянул на Ратникова, потом недобро усмехнулся и пожал плечами:

– Та он отказался эвакуироваться в Польшу. Его жинка в Харькиве беременная, бросать не захотел. Командир сказал, что этот ботан – ценный носитель информации. Я шо? Я не при делах. Я повар, харчи парням готовлю. Ринат его кончил.

– Ринат, которого задвухсотили в феврале в биолаборатории?

– Все-то вам известно, гражданин начальник. Раз вы информированный именно, то ж понимаете, что мы люди подневольные, выполняем приказ: русне свидетелей не оставлять. – Пилипчук снова усмехнулся и с вызовом посмотрел на Кирилла.

Ратный кивнул Абреку:

– Идейный. Круто. Наколки есть?

Абрек подошел к нацбатовцу и рывком расстегнул его армейскую куртку с рубашкой. На груди и плечах боевика были набиты татуировки волчьего крюка, тюремной паутины, неонацистского кода 14/88, воинственной Victory or Valhalla и явно недавно – «кракеновского» осьминога.

– Да ты, Сеня Пилипчук, у нас нацист.

– Не, а шо? Я не отказываюсь, гражданин начальничек. По убеждениям именно за украинскую нацию. Но в «Кракене» за повара был, недавно мобилизованный. Говорю же, кухар.

– Зачетно излагаешь. Нам поварята нужны. Гречу чистить, борщ варить. Ты же поработаешь на кацапской кухне? А мы и видео твоим родственникам пошлем – жив-де, здоров Сеня Пилипчук, при еде, при тепле, помогает харчеваться русскому солдату-освободителю. Мы с тобой и рецептиками обменяемся. Я тебе – секреты русского борща, тортов «Наполеон», «Прага», «Киевский». Ты ж понимаешь, что у нации-победителя даже кулинария победоносная. С географией наших побед. Ну а ты, Сеня, поделишься со мной рецептурой полтавских галушек и львовских сырников. Нам же как-то нужно вспоминать местную кухню. Отвыкли немного. Но ничего, снова апроприируем. Денацификация – она же всему денацификация. И высокой культуре, и бытовой.

Пилипчук набычился, замкнулся.

– Чё, Сеня, не хочешь поваром быть у кацапов? Жаль. А все потому, что ты, Пилипчук, не повар. Вот