Альтернатива - Александр Владимирович Журавский

– Пушкин устами Моцарта утверждает, что «гений и злодейство – две вещи несовместные».

– Но порой гений играет роль палача.

– И есть примеры?

– Бомарше обвиняли, что он ради богатства отравил своих двух жен, а Микеланджело – в том, что для гениальной скульптуры «Пьета», находящейся сейчас в соборе Святого Петра в Ватикане, двадцатичетырехлетний скульптор убил натурщика и ваял с него мертвого Христа.

– Может, это слухи?

– Возможно. А вот Никола Тесла совершенно точно был сторонником евгеники, контролируемой рождаемости и стерилизации больных. Но самый яркий пример злодейского и мстительного поведения, конечно, сам Пушкин, сукин сын русской литературы. Помнишь эпиграмму «полу-милорд, полу-купец, полу-мудрец, полу-невежа, полу-подлец, но есть надежда, что будет полным наконец»?

– А то.

– Поэт обрушился целой чередой эпиграмм на графа Воронцова, за женой которого публично волочился. Граф Воронцов, позже произведенный в княжеское достоинство, был вообще-то, в отличие от нашего Александра Сергеевича, героем двенадцатого года и храбрым офицером. Славно воевал при Бородино, был ранен и на свои средства лечил офицеров и около трехсот нижних чинов. Его любили и уважали солдаты. Этот «полуневежа» был образованнейшим человеком того времени, собирателем книжных библиотек и меценатом.

– И чему это противоречит? Образованнейшие меценаты вполне способны быть подлецами.

– Командуя русским оккупационным корпусом во Франции, Воронцов вынужден был продать собственное имение, чтобы оплатить все долги русских офицеров и солдат местным жителям. Юрочка, а ты продал бы свой дом, чтобы спасти от банкротства Русскую службу BBC?

– Это – другое.

– Традиционный аргумент при отсутствии более убедительных. А между тем благодаря Воронцову расцвела и архитектурно преобразилась моя любимая Одесса, да и вся Новороссия. Но наш гений так припечатал графа крепким литературным словом, что Воронцов со всеми его героическими подвигами и созидательными трудами остался в истории полумилордом-рогоносцем.

– Поучительная история для власти. А ты, поэтесса, в этой истории Пушкина и Воронцова на стороне власти?

– Я на стороне справедливости. Будем честны: поскольку поэт в России больше, чем поэт, ему и прощается больше. И многие поэты этим злоупотребляют. Грешила этим и я.

– Мне кажется, нас ждут открытия!

– О, поэт ради драматизма сюжета способен растоптать репутацию любого невинного человека. Даже посмертно. Например, ославить Сальери, сделав его в «Маленьких трагедиях» убийцей Моцарта.

– Постой, а что здесь не так? Я помню прекрасный фильм Милоша Формана.

– Как сейчас принято говорить, это – фейк. Британский драматург Питер Шеффер, вдохновленный интерпретацией Пушкина, написал пьесу «Амадей», шедшую в Лондоне и на Бродвее, где ее и заметил оскароносный Форман. Но Сальери, изображенный в фильме третьесортным музыкантом, в действительности был самым знаменитым и успешным композитором Вены того времени. Гораздо более популярным, чем Моцарт. Это при том, что Вольфганг Амадей, наряду с Бахом, Шопеном и Рахманиновым, мой любимый композитор.

Будучи придворным капельмейстером, в отличие от много лет мечтавшего об этом статусе Моцарта, Сальери не имел ни одного мотива завидовать молодому современнику. Скорее, напротив, немецкие и австрийские композиторы завидовали более успешным итальянским и часто интриговали против них, впрочем, безрезультатно. Чтобы понимать, в чьи уста Пушкин вложил мятежные слова: «Нет правды на земле, но правды нет и выше», следует знать, что Антонио Сальери был бескорыстным учителем Бетховена, Шуберта, Ференца Листа, Карла Черни и еще десятка композиторов. Он неоднократно помогал и самому Моцарту. Однако миф о преступлении Сальери оказался настолько живуч, что итальянцы устроили в тысяча девятьсот девяносто седьмом году суд, официально оправдавший композитора. Спустя сто семьдесят два года после его смерти!

– Да уж, сила поэзии! Теперь я понимаю, почему тебя так опасаются. Можешь припечатать эпиграммой или эпитафией.

– Поэт подобен Данте, разговаривающему с вечностью. Иногда он заглядывает в ад, оставляя там литературных персонажей из числа своих врагов.

* * *

Видео закончилось, и Олеся смотрела на Кирилла, ожидая праведного гнева. Ратный покачал головой:

– Уехавших смердяковых не жалко. Жаль уехавших совестливых. Их немного, но они есть. Таким предстоит мучительная дорога домой. Как Куприну, Вертинскому, Билибину, Цветаевой… Россия – это же не только земля, но и твой корешок в ней. Вырви этот корешок – и станешь как перекати-поле. Нигде не родной.

– Откуда в русском офицере такое понимание русской культуры? Я читала твои стихи войны под псевдонимом, это сильно.

Ратников засмеялся:

– Стихи не делают меня поэтом. Я – воин. Но мне повезло встретить на своем пути педагога от Бога, потрясающую учительницу по русскому и литературе. Людмила Дмитриевна Грезина умела отомкнуть дверцу в чудесный мир изящной словесности и увлечь детей в многомирный мир литературных открытий. Как-то мы разбирали в классе советскую фронтовую поэзию, и она высказала парадоксальную мысль: «Служения воина и поэта похожи. Воин причиняет боль другому, чтобы вернуть человеку мир. А поэт причиняет боль себе, чтобы человек обрел с миром гармонию. И чтобы человек не причинял боль другому. Оба – и воин, и поэт – воюют, только один – с внешним врагом физического мира, а другой – с внутренним врагом мира духовного». Как-то так.

Боец с позывным Абрек прервал интервью:

– Ратный, смежники засекли движение колонны с юга из трех машин в сторону агрофермы.

Ратников резко встал, взял стоявший у стены автомат и двинулся к выходу.

– Странная там активность. Ферма вроде заброшенная, а счетчик электричество мотает. Машины вот периодически подъезжают. Местные обходят ферму стороной.

– Биолаборатория? Склад боеприпасов?

– Узнаем. Идем по следу харьковского нацбата «Кракен». Банда отморозков, спортивных фанатов и уголовников. И командир у них бывший «азовец»…

Очередной прилет арты заглушил голос Ратного, и Олеся не расслышала имени командира нацбатовцев.

– Работаем, братья, – слова Кирилла, сказанные группе, выдвигающейся на задание, рассеялись в нарастающем неприятном уху шуме.

Глава 12

Седой

Вот я смотрю из памяти моей,

И пальцем я приподнимаю веко:

Есть память – охранительница дней

И память – предводительница века.

Арсений Тарковский

Академик Бродский сидел у монитора, на котором во всех подробностях была видна палата Ратникова, и разговаривал по телефону с явно влиятельным собеседником:

– Ну не давите, не давите, товарищ генерал. К чему эта спешка? Вы что, хотите обрушить на его неокрепшее сознание весь ужас забытой им реальности? С непредсказуемыми последствиями?! Поймите, дражайший мой, он сам должен вспомнить отца и дочь. И вообще, вы хоть понимаете, что у нас уникальный случай: новый препарат работает, динамика восстановления потрясающая. Мы методично якорим и стимулируем возвращение памяти… Это, на секундочку, мировое открытие. О! Клиент просыпается. Все! Спешу к нему…

Кирилл очнулся полулежа в