Альтернатива - Александр Владимирович Журавский

Врач артистичным движением свинтил крышку бутылки, налил себе в стакан воды и выпил:

– На Нобелевку не соглашусь. Мелко… Премия Шао. Лучше Госпремия! Минимум! Так… Что это я? Быть знаменитым некрасиво, не это подымает ввысь… Я ведь это вслух сказал? – Доктор отмахнулся от навязчивых мыслей и обеспокоенно посмотрел на электронные часы. – А у меня, похоже, давление подскочило.

– Штормит, док? – сочувственно, еле ворочая от слабости языком, произнес пациент.

– Давление-то в норме, пульс – в темпе presto, – признался медик и сам себя успокоил: – Сейчас нормализуемся.

Закрыв глаза, он трижды глубоко вздохнул и медленно выдохнул, а затем внимательно уставился на пациента.

– Водички? – с участием поинтересовался доктор и, не ожидая ответа, налил, с любопытством ученого наблюдая, как пациент неспешно и мелкими глотками пьет воду. В этом угадывались самоконтроль и военный опыт выживания в пустыне.

Доктор протянул пациенту руку.

– Будем знакомы. Как велите вас величать?

Пациент уверенно, с улыбкой человека, понимающего причину вопроса, пожал руку:

– Кирилл Ратников. Это я помню. Где я?

Доктор, впечатленный твердостью рукопожатия и речи, удовлетворенно кивнул и ответил:

– Вы в полной безопасности. Под контролем физиолога, психиатра и реабилитолога академика Леонида Михайловича Бродского, главврача этого богоспасаемого Президентского реабилитационного центра, то есть меня.

– Не слышал о таком центре. И давно я лежу этаким… ваххабитом?

Академик удивленно поднял брови, а потом, смекнув, улыбнулся:

– Вы про бороду?.. Дорогой мой человек. Чтобы не впасть в регрессивное состояние – а это не в наших с вами интересах, – никаких лишних вопросов. Важно самому все вспомнить. И это, уверяю вас, произойдет в свое время. Сейчас же, героический мой, вам показано спать, есть и лечиться. Вести, извините, ботанический образ жизни.

– И все-таки. Что со мной было?

– Военная контузия, милейший. И кома.

– Как-то меня мутит…

– Радуйтесь, это в вас жизнь возвращается. А сейчас мы приляжем, верно? – предложил Бродский и, не дожидаясь ответа, нажатием кнопки на пульте перевел комфортное анатомическое кресло Кирилла в горизонтальное положение. – Сейчас спокойно, не спеша, andante[25], как говорят музыканты, вас осмотрим.

Достав фонарик, академик с нескрываемым удовольствием приступил к осмотру пациента.

– Та-а-ак. В левом глазике небольшой мидриаз. Делаем а-а-а, – Бродский забавно приоткрыл рот, показывая, чего ждет от Кирилла.

Вздохнув, Ратников сделал, что его просили.

– Чудесный язычок. Что-то еще о себе помните? – как бы невзначай спросил доктор, ощупывая лимфатические узлы на шее Ратникова.

– Тысяча девятьсот девяносто второго года рождения. Майор.

– Респект! Родителей, семью помните?

– Не помню…

Академик поднял левую руку Кирилла, согнул ее в локте, разогнул и, вернув на кресло, успокоительно произнес:

– Значит, пока и не нужно. – Взявшись за осмотр правой руки, он словно невзначай продолжил опрос: – Может, что-то иное всплывает в памяти?

– Не пойму, сон это или воспоминание? Девочку помню, какую-то очень знакомую. Идет по коридору, ей что-то угрожает. Не помню что. Пытаюсь помочь, но каждый раз безрезультатно.

– Мы обязательно с этим поработаем, неравнодушный вы наш человек. Когда немного окрепнете.

Завершив осмотр, академик Бродский вызвал медбрата, который подвез кресло к кровати и помог Ратникову на нее перебраться. Все это время Леонид Михайлович с восторгом, а то и с умилением смотрел на своего пациента.

– Послушайте, товарищ боец, я от вас в тихом врачебном восторге – речевые, когнитивные функции…

– …моторика, – встрял медбрат.

– …и это тоже – всё в очень-таки обнадеживающем состоянии.

– Не могу не разделить ваш тихий восторг. Как у нас говорят, не стал покойником, будешь полковником.

– Это вот сейчас был сарказм! Любопытно, это генетика или действие препарата?

– А что, ваши чудо-таблетки тонизируют чувство юмора?

– Увы, такой побочки у них не наблюдалось. А жаль. Но мы только приступили к клиническим испытаниям. Вот понаблюдаем вас и поймем.

– Леонид Михайлович, а может так случиться, что я чего-то не вспомню?

– Мозг не мышца, перегружать не стоит. Постепенно восстановитесь, любопытный вы наш.

– Нам бы ускориться. Стыдно отлеживаться, когда братья на фронте воюют.

– Да побойтесь Бога! Вы только из комы вышли! Армии доходяги не нужны, товарищ офицер, – вежливо, но безапелляционно подвел итог разговору Леонид Михайлович. – На сегодня всё! Спать! – И уже обращаясь к медбрату: – Сделайте укольчик! По протоколу.

Кирилл посмотрел в окно. Смеркалось. Московское небо заволокло серо-синей пеленой, сквозь которую пробивались наискось крупные хлопья снега. Снаружи на запорошенный подоконник вспорхнула синица и теперь с любопытством театрала, опоздавшего к началу спектакля, разглядывала мизансцену в палате. Укол подействовал: постепенно все вокруг стало терять очертания и предметность, голоса академика Бродского и суетящегося медбрата превратились в нераспознаваемый гул, и только желтогрудая зрительница-синица, крутившая свою черную с белыми щечками головку, осталась перед глазами. Перед закрытыми глазами уснувшего Кирилла.

Глава 7

День третий. Амнезия

Человек не подозревает, как много он способен забыть.

Эрих Мария Ремарк

Академик Бродский вошел в палату вместе с медбратом и обнаружил Ратникова стоящим у окна и наслаждающимся видами госпитального парка. Кирилл опирался на костыль, но тот скорее был формой психологической поддержки, чем физической потребностью.

– Трех дней не прошло, а наш герой уже ходит, – довольно констатировал академик, обращаясь к медбрату. – Ставьте в палате тренажер, займемся восстановлением тонуса мышц.

Кирилл повернулся к вошедшим и несколько рассеянно произнес:

– Душно здесь… Хотел открыть окно, а ручки нет. Забыл, какой он – глоток свежего воздуха.

Бродский понимающе переглянулся с медбратом, подошел к пациенту, обнял его за плечи и увел от окна.

– Свежий воздух от вас никуда не денется. Пока соблюдаем палатный режим. Что, беспокоит неопределенность прошлого?

– Так точно.

– Забудьте беспокоиться.

– Как забыть, если и не помнишь?

– Для человека после комы главное – определенность настоящего.

– А можно позвать кого-то из родных?

– Конечно, можно. Даже нужно!.. – Леонид Михайлович перешел на тот деликатный тон, который выбирают терпеливые родители в разговоре с беспокойными детьми. – Но не сразу. Мы должны выяснить, что вас триггерит. Вдруг ваши переживания связаны с кем-то из родных или с травмирующим сознание фактом вашей биографии.

– Все так серьезно?

– Дорогой мой человек, у вас посттравматическое стрессовое расстройство с ретроградной амнезией. А вдруг амнезия диссоциативная?

– Это приговор?

– Это диагноз. Бояться нужно не его, а плохих врачей. А у меня для вас таких нет.

– Как же я что-то вспомню, если меня на это… триггерит.

– Доверьтесь академику. Будем двигаться мало-помалу, как говорится, poco a poco[26]. В лечебном деле важны умеренность и аккуратность.

– Ну да… Молчалины блаженствуют на свете, а нам на фронт бы, мы за