Альтернатива - Александр Владимирович Журавский

смотри, фоточка с твоей трескающейся от счастья харей в форме батальона «Азов» в районе Марьинки. Начало июня пятнадцатого года. Тебе здесь сколько? Двадцать три. А это фото января двадцать второго года. Ты с боевыми пыточными товарищами в «Библиотеке». В тайной тюрьме, что в мариупольском аэропорту, который мы недавно взяли. У нас и свидетели есть. Живые. Вот она, какая правда-то, повар Пилипчук.

Нацбатовец наклонил голову, затем резко поднял и с ненавистью посмотрел на Ратникова:

– У нас с тобой, гражданин начальник, именно по-любому правда будет разная. Это кацапские орды приперлись на нашу украинскую территорию. Порядки свои наводить. Апроприировать, ля. Кто пришел, здесь и ляжет. Будет кем землю унавозить, чтобы на ней выросло новое дерево украинской незалежности. Без русни и жидов.

– Смотри, Абрек. Этот и на Банковой не затерялся бы, и в Раде своим бы стал. Нашел бы себе паству. Но звездная карта легла не в масть. Что-то пошло не так, и вот дюже гарный хлопец гостит у нас. Только с древом незалежности у них облом. Бандеровская плесень при Третьем рейхе удобряла это бесплодное древо и польской, и еврейской кровушкой, и прахом комиссаров, и телами деток, и беременных украинских жинок. Не помогло этим каннибалам. – Ратников вновь обратился к пленному: – А почему, Сеня? Потому что бандерлог всегда был чьим-то рабом. Польским, русским, немецким, американским, канадским, британским. А раб, он при любой возможности пана вилами в бок, чтобы тут же искать себе нового пана. Некоторые – идейные именно – сгнили в концлагерях, некоторые по лесам бегали. А кто затихарился, повылезал в девяностые, ну так мы доделаем дело прадедов без лишнего гуманизма.

– Вы, русская мразота, куда ни придете, всюду, как тараканы, несете эту великодержавную заразу именно. А ведь у вас, москалей, ничего своего-то нет. Цари – немцы. Ленин, Сталин, Троцкий, Берия, Каганович, Пушкин, Багратион – сплошь инородцы, жиды да черномазые с кавказцами. Даже Хрущев с Брежневым – украинцы, потому что русского не нашлось.

– Э, дитя Иблиса, сатанист укропский, ты это зря начал, – схватился за пистолет Абрек. – Ратный, может, все-таки по короткой схеме?

– Мы же не они, – остановил Ратников вспылившего бойца. – Не в том ты, Сеня, положении, чтобы быковать. И с воспитанием у тебя серьезный пробел. Потому продолжу легкий – пока – ликбез. Немцы, датчане, эфиопы и малороссы – все здесь на нашей земле становились русскими. И сами себя русскими считали, и назывались так. Поэтому у нас-то и есть все свое. Гениальный народ, самая большая в мире территория, самые большие в мире ресурсы и сила воли. И Победа у нас тоже есть. А из девяти маршалов Победы, Сеня, шесть – русских, два украинца и один поляк. И 1-й Украинский фронт возглавляли в разное время три русских офицера – Ватутин, Жуков, Конев. И никто тогда Победу не делил и национальности не спрашивал. Потому что поскреби русского Ватутина, найдешь татарина, поляка Рокоссовского – а у него мама русская, возьми украинца Малиновского, а папа – еврей. Вот такие мы, русские. А ты говоришь, ничего у нас нет. Все, что наше, у нас никто не отнимет. Ни кострюлеголовые, ни немчура, ни Пиндостан, ни НАТО. Если только во временное пользование. Так оно прошло. Не справились вы со свободой, Сеня.

Припертый аргументами и воинствующим видом Абрека, Пилипчук немного обмяк и опять включил иронию блатного:

– Ля, начальник. Улыбалось мне всю эту пропагандонщину слушать. Шо ты меня задрочиваешь, как парторг на собрании?

– Э, командир, обидно даже. – Абрек выхватил нож. – Дай я его уважению поучу по-кавказски? Уши подровняю.

– Абрек…

Укротив бурный поток кавказских эмоций, Ратников вновь обратился к пленному нацбатовцу:

– Задрочивать тебя в «Азове» будут. Если ты от нас живым вернешься. Но это не факт. Мы сюда не на чужую, а на свою русскую землю пришли. Политую кровью наших общих предков. И не по своей воле, а после восьми лет геноцида русских людей в Новороссии. Какой осиновый кол незалежности вы будете поливать? Не было никогда никакой Украины. В русской Малороссии было двенадцать губерний, в Новороссии – три. Города, основанные русскими императорами и построенные русскими людьми разных сословий, на каком основании вы именуете украинскими? С какого хмеля твоя неделя? Екатеринослав, он же временно Днепр, Александровск, он же Запорожье, Одесса, Николаев, Луганск, Херсон, Донецк, Севастополь, Симферополь, Мариуполь, Сумы, Кривой Рог – все это русские города. И тут у меня с тобой, нацист, конечно же, общей правды не будет.

– Мы – белая раса, воины Óдина. Это я сегодня у тебя на допросе, а завтра все поменяться может. Тогда и поговорим о моей правде, гражданин начальник.

– Смотрю на тебя и в толк не возьму, – продолжал разматывать нацбатовца Ратников. – Блатной ты или приблатненный. А может, другой масти? Петушиной? – Ратников повернулся к Абреку: – Абрек, а может, он просто жалкое сыкло? Он не умер как воин, с оружием в руках, в плен сдался. Передать его «Азову» и слить инфу, что всех сдал. И командира, и Рината. Пусть свои с ним разберутся. Вон, как «вагнера» – кувалдочкой.

Пилипчук угрюмо молчал, понимая, что передерзил.

– Вот не получается, Пилипчук, у нас с тобой душевного разговора. Думал, вдруг человек честно заблуждался. Вижу, нет, именно идейный. Полный, окуклившийся невменько. Вражина. А ведь Абрек предлагал сразу по-жесткому.

Абрек с готовностью вытащил матовый вороненой стали нож и стал медленно наматывать жгут на левый кулак. Нацбатовец завороженно наблюдал за ним. Но Ратный остановил бойца:

– Зачем пачкать нацистской кровью чужой погреб. Неэтично. Хозяев расстроим.

– Да, – внезапно поддакнул Пилипчук.

– Вот и Сеня согласился. Клади за ним полиэтилен, чтобы не забрызгать. Денацифицируем при попытке к бегству. Скотч потом с рук и ног срежешь.

– Правильно, – вздохнул Абрек, с разочарованием пряча нож.

Кирилл вынул из кобуры пистолет Ярыгина, снял с предохранителя.

– Эй, начальник. Ты шо? – удивленно забеспокоился «азовец». – На понт берешь?

Ратников невозмутимо приставил пистолет к голове Пилипчука.

– Безоружного? А еще православный. Ну погодь-погодь. Не имеешь права! Женевская конвенция…

Кирилл молча спустил курок. Щелчок – осечка. Пилипчук, закрывший глаза, вздрогнул.

Кирилл с недоумением посмотрел на пистолет:

– А раньше бил врага без осечки.

Перезарядил. Осечный патрон вылетел из ствола и покатился в угол погреба.

У Пилипчука нервно дернулся глаз. Кирилл снова приставил пистолет к его голове:

– Два снаряда в одну голову не прилетают. Двух осечек не бывает.

– Не, ну, братка, – перебивая Ратникова, начал жалобно канючить Пилипчук. – Мы же все русские! Сам говорил!..

Ратников повторно спустил курок… Щелчок. Осечка.

Пилипчук дергался уже всем телом, умоляя: