Танненберг - Константин Градов

Зотов хмыкнул, перекатил соломинку в другой угол рта и больше ничего не сказал — взвалил, мол, понятно. Я велел пулемёт беречь и тащить с собою: пригодится, и скоро. Всё это была мелкая, чёрная, привычная работа — та, что и держит людей живыми, пока наверху спорят над бумагами.

К ночи я обошёл свой клочок обороны ещё раз. Трофейный пулемёт мы вмуровали в углу ограды, меж камней, так чтоб бил вдоль дороги и сам был прикрыт; лент к нему хватало с лихвой. Дозорных я переставил так, чтоб держали и дорогу, и тот овражек сбоку, откуда удобнее всего подобраться в темноте. Патронов набрали с грехом пополам, по полсотни на ствол — негусто, а жить можно. Люди жевали что у кого было и тихо, вполголоса, говорили о доме, как всегда говорят солдаты, когда отпустит и выдастся минута. Я не мешал. Пусть говорят. Завтра будет завтра, а нынче они были живы, накормлены кое-как и прикрыты камнем — а большего на этой войне командир за своих и не выторгует.

Брусникин нашёл меня уже в сумерках, у сарая. Постоял, поглядел на трофейный пулемёт, на окопанный взвод, на выставленный дозор. Лицо у него было усталое, тяжёлое.

— Чисто взял переправу, прапорщик, — сказал он наконец, нехотя, будто слова из него тянули клещами. — Чисто. — Он достал из кармана большие, старого серебра часы на потёртом ремешке, откинул крышку, поглядел на стрелки и щёлкнул крышкой обратно. — Полк у моста полроты в воде оставил. А ты — троих. — Ещё помолчал. — Учитель из тебя, что ли, выйдет. Из контуженого.

Теплее этого я от него ещё ничего не слыхал. Он повернулся и пошёл к роте — грузный, ссутулившийся, припадая на левую ногу сильнее, чем поутру. А я остался стоять, и на душе было не то чтобы тепло, а твёрдо: ротный начинал мне верить. За кадровым капитаном следом, дай срок, и рота поверит. А роту, поверившую командиру, из мешка вывести можно. Без неё — нельзя.

— Доскажу, что ли, про тёщу-то.

Сорока сидел на завалинке у крайнего дома — уже сухой, уже с раскуренной трубкой. Вокруг него опять, как ни в чём не бывало, сбивались уцелевшие — те самые, кого час назад я вёл через ледяную воду. Война откатилась за околицу, и балагур, верный себе, возвращал людей к жизни единственным своим умением — складным, неспешным словом.

— Так вот, про тёщу. Винтовку держи, как тёщу: крепко, с опаской и каждый божий день чисти, не ленись. Станешь нежить да забывать — она тебя в самый нужный час и подведёт, осечкой, на глазах у всего честного народа. А будешь холить да побаиваться — выручит, родимая: и от германца отобьёт, и до дому доведёт. Вот и весь сказ. Тёща не тёща, а у кого винтовка ухожена — тот солдат добрый и зять хоть куда.

Засмеялись. Не так звонко, как смеялись бы поутру, до брода, — потише, поглуше, поустало. Но засмеялись. И это было хорошо. Это держало людей крепче всякого приказа.

Я слушал и не мешал. И только отметил про себя — холодно, против воли, — что громче всех нынешней тёще не смеётся один. Тот самый молодой, с расщеплённым плечом, ради которого байка третьего дня и заводилась. Его уже увели за околицу, к двуколкам, в тыл. Сорока досказал наконец свой сказ — а одного слушателя в кругу недоставало. Заводил при полном круге. Договаривал — без него.

Я ведь предупреждал. Три дня тому, штабному с холодными глазами, у фонаря. Не пророчеством — пальцем по карте, по той самой прорехе справа. Постояв ещё, послушал восток. Громыхало ровно, далеко, в той стороне, куда меня не звали и докуда мне было не дотянуться рукой. Потом повернулся к ограде. Там, под битым кирпичом, ждал стволом на дорогу трофейный пулемёт, и Зотов как раз набивал ему ленту — щёлк, щёлк, патрон к патрону, неспешно, словно лускал семечки. Вот этот щелчок я и слышал, а не дальний гром. До него мне было дело.

Глава 7

«Малая война»

Позицию нам отвели к утру — пологий бугор над лугом, опушка справа, дорога слева, держать до особого распоряжения. И полк по всему фронту стал зарываться в землю так, как привык, как искони учили: ровной сплошной линией окопов по самому гребню, грудь в грудь, плечо к плечу, на виду у всего белого света. Я поглядел на это, прикинул — и тихо, без споров, стал делать по-своему, как делал и на хуторе, и у брода.

Лекций я не читал. Лекция солдату на войне без всякого толку: он слушает вполуха, кивает, а копает всё едино по застарелой привычке. Я показывал руками и приказывал коротко, а почему оно так, а не иначе, объяснял разве что одному Зотову, да и то скупо, в два слова. Остальное должна была объяснить им не моя речь, а первый же германский снаряд.

— Не в линию, — сказал я, обходя позицию. — Ячейками. По двое, по трое, вразброс, в шахматном порядке, шаг по десять одна от другой.

— В уставе линия, вашбродие, — заметил Зотов без спору, привычно, больше для порядка, чем из несогласия.

Я остановился и растолковал ему — негромко, для него одного, потому что ему, унтеру, понимать было надобно, а прочим довольно было исполнять. Линия хороша на плацу да в учебнике, объяснил я: ровная, красивая, начальству любо глядеть. А на войне ровная линия по открытому гребню — это длинная мишень, по которой шрапнель проходит разом, от фланга до фланга, и собирает свою жатву одним взмахом, как коса по ровному покосу. Ячейку же, отрытую в стороне, врозь, шрапнель накроет — а соседнюю не достанет; убьёт одного — двое целы; и поди ещё сыщи их все, разбросанные, с воздуха да издали. Зотов слушал, помалкивал, а под конец крякнул и поскрёб в затылке — стало быть, сошлось у него в голове.

— И зарывайся глубже. По грудь мне мало. По горло копай, в полный рост, с приступочкой для локтя да для патронов. Бруствер низкий, и дёрном его обложить сверху, чтоб не светил свежей жёлтой землёй за версту.

Копали с кряхтеньем, с тихим ропотом — лишняя работа в жару