Теплица для попаданки. Ягодка для барина - Вивьен Ламур

— Можно с нее?

— Можно, можно, берите на здоровье, — закивал Никита. — Лошадкам-то только на пользу, место освободить.

Степан, не говоря ни слова, ткнул вилами в кучу, проверяя ее консистенцию, и кивнул мне: годится. Мы принялись за работу. Степан ловко поддевал пласты темно-коричневой, почти черной массы.

— Я подержу ведро, — предложила я, сделав шаг к одному из двух пузатых деревянных ушатов, которые он, предусмотрительно, притащил вместе с коромыслом.

Степан резко остановился, воткнул вилы в кучу и выпрямился. На его обычно невозмутимом лице читалось легкое, но твердое неодобрение.

— Не надо, барышня. Сам справлюсь. Не бабское это дело навоз в ведра грузить. Да и… — он чуть скосил глаза в сторону конюшни, где в полумраке мелькала фигура Никиты, — не по чину. Люди увидят, засмеют. Скажут, у Степана и сил-то своих не хватает, барышню на подхвате держит.

Он был прав. В его мире мое присутствие здесь уже было на грани. А уж физически помогать — полностью перейти эту черту. Я покраснела, почувствовав досаду и в то же время понимание.

— Вы правы, Степан. Простите.

— Ничего, — буркнул он, уже снова взявшись за вилы. — Лучше в сторонке постойте. Или там, кобылу гнедую посмотрите, коли интересно.

Он быстро наполнил оба ведра ровно до краев, ловко зацепил их за крюки коромысла и взвалил себе на плечи. Даже не дрогнул под тяжестью и мерной, размашистой походкой двинулся в сторону теплицы, оставляя за собой на утоптанном снегу четкие следы.

Я осталась одна у навозной кучи, держа свою лопату: теперь уж точно только для вида. Вспомнив совет Степана — кобылу гнедую посмотреть, коли интересно — я невольно перевела взгляд на открытые двери конюшни.

Послышалось фырканье, стук копыт, голос Никиты, уже изнутри: «Норд, потерпи, красавец, сейчас…» Значит, это стойло вороново коня барина, чью кличку я слышала накануне.

Я невольно сделала несколько шагов к открытым дверям. Оттуда тянуло теплом, паром и густым, сладковатым запахом лошадей, сена и навоза. В глубине, в полосах света из дверей и маленьких заиндевевших окон, мелькали тени.

Никита, стоя у стойла Норда, зачерпнул полную меру из большого мешка и аккуратно, с каким-то даже подобострастием, высыпал ее в ясли. Конь, величественный и спокойный, принял угощение как должное.

Потом конюх, с той же мерой в руке, перешел к следующему стойлу, что было в тени, подальше от входа. Чтобы разглядеть, пришлось прищуриться. Лошадь, стоявшая там, была крупной, темной масти: гнедой, кажется. Но силуэт ее казался каким-то обмякшим, усталым. Рабочая, наверное.

А Никита… его движение изменилось. Он уже не зачерпывал полную меру. Быстро оглянувшись, но не заметив меня, он насыпал зерно на глаз, сэкономив добрую четверть. Порция получилась заметно скромнее. Он высыпал ее и, коротко похлопав лошадь по шее, двинулся дальше, к другим стойлам.

Я отступила назад, в тень за дверным косяком. Аналитический холодок уже бежал по спине. Мой мозг, заточенный на расчеты, прикидывал: вес, нагрузка, энергетическая ценность овса… Да, этой порции могло не хватать. Особенно зимой. Особенно если это система.

Никита, закончив обход, вышел из конюшни, потирая руки. Увидев, что я стою не у навозной кучи, а здесь, снова напрягся.

— Все… в порядке, барышня? — спросил он, и в его голосе прозвучала та самая фальшивая бодрость.

— Все, — ответила я тихо.

Потом, как бы невзначай, сделала шаг внутрь, к тому самому стойлу. Теперь, с близкого расстояния, я могла разглядеть лучше. Кобыла повернула ко мне голову. В ее темных глазах читалась покорная усталость.

Я провела рукой по ее шее, под редковатой гривой. Шерсть была не такой лоснящейся и густой, как у Норда. А когда та потянулась к моей руке, бочком прижавшись к перегородке, под пальцами моей второй ладони прощупывались ребра.

— Красивая, — сказала я, больше для себя. Потом обернулась к Никите. — А чем их, Никита, кормите? Овсом с ячменем? И сколько в день на голову выходит? Хочу прикинуть, какой навоз по качеству будет. От рациона ведь многое зависит.

Вопрос прозвучал абсолютно нейтрально, деловито. Но я видела, как с его лица сбежала последняя тень притворного радушия. Он побледнел, глаза забегали, ища точку для фиксации, но не находя ее.

— Да как… как положено, — забормотал он, отводя взгляд. — По норме. Овса мерка, сена вволю… Барин не обижает. Все как у людей.

— А всем поровну полагается? — спросила я, все так же глядя на него. Мои пальцы все еще гладили теплую шерсть лошади. — Или рабочим меньше, они ж не скачут, а тянут? По логике, им, может, даже больше нужно, силы восполнять.

Тишина повисла густая, тяжелая. Было слышно, как жует Норд. Никита стоял, будто вкопанный. По его лицу было видно, как внутри все переворачивается. Он понял. Понял, что я не просто спрашиваю из праздного любопытства. Я вижу. Я сравниваю. Я, черт возьми, еще и логику применяю.

Он не ответил. Просто резко, почти грубо, кивнул, повернулся и скрылся в глубине конюшни, делая вид, что ему срочно нужно поправить сбрую и заняться сеном. Я медленно отпустила лошадь, вернулась к Степану, который уже опять нагрузил полные ведра.

Степан понес наш пахучий груз обратно к теплице. Я шла сзади, мысленно вернувшись к сцене в конюшне. Я не обвинила его, Никиту. Не пригрозила. Я просто задала два вопроса. Но эти вопросы, прозвучавшие из уст «барышни-агронома», были для него страшнее любого доноса. Он теперь знал, что я знаю. И это знание висело между нами невидимой, колючей проволокой. Фундамент для будущего конфликта был заложен. И пах он отнюдь не свежим сеном, а едкой вонью человеческой жадности.

Глава 16

Тяжелый груз

Мы шли обратно в тягостном молчании. Степан шел впереди, его плечи под тяжестью навоза были напряжены. Коромысло поскрипывало в такт шагам. Я брела следом, утопая в его глубоких следах, и мои мысли крутились, как снежинки в стеклянном шаре.

Никита. Его лицо, внезапно побелевшее, глаза, заметавшиеся по сторонам. Его фальшивая улыбка.

«Барин не обижает. Все как у людей».

Что делать-то, в самом деле? Идти к Николаю Сергеевичу? Вот так, с порога: «Ваш конюх ворует овес»? Смахивало на самый дешевый донос. И кто я такая, чтобы жаловаться? Находка. Приживалка с дырой в памяти.

К тому же, я видела всего один раз. Один раз — не система. Хотя… хватило и одного. Жадный, торопливый жест: недосыпать полную меру. Куда он девал остальное? Спрятал? Отсыпал