Солнце мёртвых - Роман Смирнов

— Договаривай, — сказал Сталин, хотя уже понял; но он любил, чтобы человек договаривал сам, до конца, своей головой, а не глотал вывод, подсказанный чужой.

— А то и договаривать, — сказал Василевский, — что пустое место посреди войны недолго остаётся пустым. Его займут. Не мы — так немец соберётся с духом и заткнёт им дыру. Не немец — так те, что во Франции, дойдут однажды и до Польши, тем или иным манером, под тем или иным флагом. И тогда, товарищ Сталин, мы получим у себя под самым боком, у нашей старой границы, не слабого выдохшегося немца, которого мы бьём который год и знаем как облупленного, а свежую, сытую, непочатую силу, которая войдёт в Европу нашими же руками не воёванная и встанет там хозяйкой. Мы, выходит, весь этот год кровь лили, чтоб расчистить дорогу тому, кто придёт на готовое.

Он замолчал, и в кабинете стало тихо, только за стеной, в приёмной, звякнул телефон и тут же смолк, перехваченный.

— Вот, — сказал Сталин негромко. — Вот ты и дошёл сам, солдат, до того, что я тебе третьего дня говорил, а ты не хотел слушать. Помнишь? Ты боялся, что немец нас кинет. А я тебе про кого толковал?

— Про того, кто за немцем, — сказал Василевский.

— Про того, кто за немцем. И вот он вышел из-за немецкой спины и стал на французском берегу во весь рост. И покуда он там разгружается да обустраивается, у нас с тобой есть немного времени — не знаю сколько, может, месяцы, может, того меньше, — покуда он не готов, покуда он ещё возится с тылами да со складами, как всякий, кто высадился на чужой берег и ещё не оперился. И в это время, в эту щель, нам надо успеть сделать одну вещь. — Сталин встал, обошёл стол, встал рядом с Василевским у карты. — Взять то пустое место. Польшу. Пока её не взял никто другой.

Василевский посмотрел на него сбоку, и в глазах его было понимание, а ещё, Сталин это заметил, тень той самой, невысказанной, солдатской правоты, которую он три дня носил в себе.

— Стало быть, идём на запад, — сказал он ровно, стараясь, чтоб в голосе не было торжества. — То, за что я вас три дня грыз, а вы не пускали.

— Идём, — сказал Сталин. — И ты можешь сейчас, если хочешь, сказать мне «а я говорил». Имеешь право. Три дня носил, заслужил.

— Не скажу, товарищ Сталин, — сказал Василевский, и лицо его было серьёзно. — Не скажу, потому что теперь вижу: если б мы тогда, сгоряча, по моему хотению, кинулись на запад — кинулись бы в пустоту, немца добивать, растянулись бы, надорвались, а тот, заокеанский, сидел бы себе за морем и ждал, покуда мы выдохнемся. А теперь мы идём не сгоряча, а потому, что нельзя иначе, и идём с открытыми глазами, зная, зачем и против кого. Это разница, товарищ Сталин. Большая. Я её за три дня понял.

Сталин поглядел на него искоса, и в углах его губ прошло что-то, чего при других он себе не позволял: не улыбка, а тёплая тень её, короткая.

— Понял — и хорошо, — сказал он. — За то и держу тебя, что понимаешь, а не только исполняешь. Исполнителей у меня полный Генштаб. — Он снова склонился к карте. — Ну, показывай теперь по делу. Чем идти будем. Юг-то освободился?

— Освободился, товарищ Сталин, — сказал Василевский, и голос его переменился, стал деловым, сухим, каким он и был, когда говорил о своём ремесле. — Юг после того, что случилось с турком, можно считать закрытым. Турок кончился. Не разбит даже — кончился, как кончается человек, которого хватил удар: вроде и живой, а не боец. Того, что мы держали против него в Закавказье, теперь там не нужно и половины. Границу с ним прикроем малыми силами, заслоном, — воевать он больше не полезет, ему бы теперь до мира дожить да города свои погорелые отстроить. А всё, что там стояло сверх заслона, — армии, техника, тылы, — всё это высвобождается и может идти туда, куда нам надо.

— А надо нам, — сказал Сталин, глядя на карту, — туда. — И повёл пальцем с юга на северо-запад, наискось, через всю карту, туда, где за старой границей лежало то самое пустое, ничьё пространство. — С юга на польское направление. Далеко. Через всю страну почти. Успеем перебросить?

— Тяжело будет, товарищ Сталин, — честно сказал Василевский. — Не близко, дороги весной раскиснут, эшелонов не хватит, всё придётся считать по-скупому, впритык. Но успеем, если начать сейчас, сейчас, этой же ночью, не откладывая. Если дать команду — к концу апреля первые соединения будут на месте, к маю подтянется главное. Раньше — не выйдет, как ни гони, распутица не спросит приказа. Позже — уже поздно может быть, тот, заокеанский, оперится.

— К маю, — повторил Сталин, будто взвешивая слово на ладони. — К маю. Значит, к маю и начнём. А до мая — тишина на западе, как стояли, так и стоим, немца не дразним, пусть думает, что мы всё ещё те же, окопавшиеся, замиренные, никуда не идущие. Пусть до последнего думает. — Он выпрямился. — Это, Александр Михайлович, теперь главное, важнее самих войск: чтоб он до последнего не знал, куда мы смотрим. Мы уже раз купили тишиной время — тогда, с замирением. Купим и теперь. Пусть немец глядит на запад, на своих новых дружков, что высадились ему на подмогу, и пусть радуется им, дурак, и не видит, как у него из-за спины, с юга, к нему на порог идёт то, чего он не ждёт.

Василевский чуть усмехнулся.

— Он их дружками считает, — сказал он. — Тех, французских. Подмогой.

— Считает, — сказал Сталин мрачно, с невесёлой насмешкой, которой он говорил о чужой слепоте. — Считает, дурак, что они пришли ему помогать против нас. А они пришли на его же похороны, только он этого ещё не знает, и мы ему говорить не станем, боже упаси. Пусть сам узнает, в свой час. — Он помолчал. — Нам это, Александр Михайлович, только на руку. Покуда немец держит тех у себя за спиной как друзей и делится с ними планами