Солнце мёртвых - Роман Смирнов

да позициями, покуда он их к себе близко пускает, — он слаб вдвойне: и оттого, что мы на него идём, и оттого, что за спиной у него сидит тот, кто его же и продаст. Два ножа, и оба он к себе сам приложил. Наше дело — успеть своим ножом раньше, чем тот, второй, повернётся.

Он отошёл от карты, прошёлся по кабинету, как ходил всегда, когда думал вслух, и Василевский следил за ним глазами.

— Теперь слушай, что нам мешает и чего я боюсь, — сказал Сталин, остановившись. — Мешает нам время и мешает распутица, это ты сказал, это понятно, это дело солдатское, преодолимое. А боюсь я другого. Боюсь, что немец очнётся раньше, чем мы дойдём. Что он поймёт, куда мы смотрим, — не через месяц, а через неделю, — и успеет стянуть в Польшу то, что у него ещё есть, и превратит её из пустого места в крепость, и тогда мы будем не пустоту занимать, а грызть укреплённую оборону, кровью, метр за метром, и вся наша скорость пойдёт прахом. Вот чего я боюсь. И потому всё, всё теперь висит на одном: на тайне и на скорости. Успеем тихо — возьмём малой кровью. Прозеваем тишину, дадим ему опомниться — заплатим большой. Понял?

— Понял, товарищ Сталин, — сказал Василевский, и тут же, не сдержавшись, добавил: — Только тайну держать при таком размахе — дело нелёгкое, товарищ Сталин. Штаб фронта задачу получит без картины целиком, это можно, а вот эшелоны, а вот сосредоточение такой массы войск — это тысячи глаз увидят, и не все из них наши. Ручаться, что ни один не проговорится, ни один не продастся, я не могу. Это вам не десяток штабных, это вся махина.

— И я не могу, — сказал Сталин, ничуть не обидевшись на возражение, а, напротив, будто ждал его. — Ручательства тут нет и быть не может, ты прав. Есть расчёт: чем короче срок между тем, как мы двинулись, и тем, как ударили, тем меньше времени у утечки долететь и обернуться делом. Вот и всё наше ручательство — не в том, что никто не проболтается, а в том, что мы будем быстрее любой болтовни. Понял теперь, зачем я о скорости толкую не меньше, чем о тайне?

— Понял, товарищ Сталин, — сказал Василевский.

— А коли понял, — сказал Сталин, — то вот тебе три вещи, и все три к утру. Первое: команду на переброску — сегодня, ночью, не дожидаясь бумаг, бумаги потом. Тихо, эшелонами вразнобой, врассыпную, чтоб со стороны не читалось, куда собираем кулак. Пусть смотрится, будто перегруппировка, ротация, что угодно, только не то, что есть. Второе: с юга снять всё, что можно, оставив заслон, но так снять, чтоб турок, даже если очухается и донесёт немцу, донёс бы неправду, — пусть думает, что мы уходим на отдых, в тыл, на переформирование. Третье, и самое важное. — Сталин подошёл к нему близко, и голос его упал. — Никто. Слышишь, Александр Михайлович? Никто, кроме тебя, Антонова и меня, покамест не должен знать, что мы идём на Польшу. Ни командующие, ни штабы, — им дашь задачи по частям, каждому свой кусок, так, чтоб из куска не собиралась вся картина. Всю картину держим втроём. Как соберёмся, как встанем в исходное, тогда и раскроем, в последний час, перед самым делом. А до того — тишина. Гробовая. Это уже не солдатское, это моё. За это головой отвечаешь. Понял?

— Понял, — сказал Василевский, и по тому, как он это сказал, Сталин увидел, что правда понял, всей мерой, а не так, как отвечают старшему.

— Ну и ладно. — Сталин отпустил его взглядом, отступил, и напряжение, стоявшее в кабинете, чуть отпустило вместе с ним. Он вернулся к столу, взял холодный стакан, поглядел на него, поморщился, отставил. — Садись всё-таки. Что стоишь над душой. Садись, я тебе ещё одно скажу, не для протокола.

Василевский сел. Сталин помолчал, глядя куда-то мимо него, в угол, где темнело, и заговорил тише, медленнее, будто не с начальником Генштаба говорил, а сам с собой, вслух.

— Ты вот радуешься, солдат, — сказал он. — Про себя, в глубине, радуешься, я вижу, хоть и держишься. Радуешься, что идём наконец вперёд, что кончилось стояние, что война снова живая, наступательная, что твоя злость, которую ты копил, пойдёт в дело. Это по-человечески, я не корю. Но я тебе скажу, чтоб ты знал, за что мы беремся и не тешил себя пустой лёгкостью. Мы беремся не Польшу освобождать красиво, под музыку. Мы беремся выиграть гонку, которой ещё не было в истории, — гонку за пустое место, где приз самая земля, а то, кто первым встанет на неё ногой. Немец, мы и тот, заокеанский. Трое на одну поляну. И тот, кто придёт последним, — опоздал навек. Поляну займут без него. Понимаешь, чем это пахнет?

— Понимаю, — сказал Василевский тихо. — Что спешить надо.

— Спешить, — сказал Сталин. — И не просто спешить. Спешить так, чтоб не оступиться, потому что кто в такой спешке оступится — тот не поднимется. Оступишься на скорости — костей не соберёшь. А стоять на месте, беречься, не бежать — тоже нельзя, тоже проиграешь, только медленно. Вот в этом вся наша с тобой задача теперь, Александр Михайлович, вся до дна: бежать во весь дух и при том не упасть. И ошибиться нельзя ни в ту сторону, ни в другую. Побежишь слишком резво, растянешься — немец тебя срежет по частям. Побережёшься, пойдёшь с оглядкой — опоздаешь, займут без тебя. Меж двух этих ям и надо пройти, по ниточке, и провести за собой миллион людей. Вот наша работа. Не радостная. Страшная. Но она наша, и делать её, кроме нас, некому.

Он замолчал. За окном по-прежнему лежала снежная, тяжёлая, предвесенняя ночь, и в этой ночи, невидимые отсюда, стояли на дальней западной черте окопавшиеся дивизии, ещё не знавшие, что им предстоит сняться с насиженного и идти вперёд; и стояли на юге освобождённые от турка армии, ещё не знавшие, что их ждёт долгая дорога через всю страну; и разгружались на далёком французском берегу чужие полки, ещё не знавшие, что за ними уже следят два внимательных глаза из ночного московского кабинета; и лежала между всеми ими, во тьме, заснеженная, оккупированная, притихшая польская земля, ещё