Сердце Степи, или Игра на понижение - Алена Сазонова

— Не за что, — пробормотала я, отводя глаза.

— Нет, есть за что. — Он шагнул ближе. — Вы первый человек за пределами Степи, который увидел во мне не врага. Не чудовище. Не объект для насмешек. А кого-то, кто стоит того, чтобы его защищать.

— Я просто…

— Не перебивайте. Я редко говорю такие вещи.

Я замолчала. Он стоял совсем близко — достаточно, чтобы я чувствовала тепло, исходящее от его тела, и запах сандала, смешанный с запахом уличной грязи.

— Когда я покинул Степь, — продолжал он, — я знал, что здесь меня не ждут. Знал, что люди будут бояться, ненавидеть, презирать. Я был готов к этому. Я думал, что это плата за мир. За то, чтобы мои братья больше не умирали на границе. Но я не был готов к тому, что одна человеческая женщина с дурным характером и тяжелой сковородой перевернет все мои расчеты.

— Какие расчеты? — прошептала я.

— Расчеты вероятностей. Оценку рисков. Анализ…

— Грраш.

Он замолчал. Мы стояли в этом узком проулке, и где-то далеко шумела ярмарка, кричали торговцы, ржали лошади, а здесь, между стеной сарая и плетнем, было тихо и странно спокойно.

— Спасибо, — сказал он просто.

И улыбнулся. Без инструкции. Без напоминания. Без подготовки. Просто улыбнулся и в этот раз улыбка была грустной, почти уязвимой. Так улыбаются люди, которые долго шли в одиночку и вдруг поняли, что кто-то идет рядом.

— Не за что, — сказала я. — Но, если вы еще раз съедите мою посуду, сковорода прилетит и в вас.

— Обещаю есть только керамику, одобренную вами.

— Договорились.

И мы пошли обратно — туда, где шумела ярмарка, продавали муку и соль, сплетничали кумушки и лежал на земле оглушенный кузнец, которому еще только предстояло осознать, что его побила женщина со сковородой.

Я шла и думала: что-то изменилось. Что-то неуловимое, тонкое, как трещинка на старом фарфоре. Я больше не воспринимала Грраша как врага. Как захватчика. Как проблему, от которой нужно избавиться.

Он был кем-то другим.

Кем?

Я еще не знала. Но, кажется, очень скоро узнаю.

Глава 7. Ночной разговор в библиотеке

Ночь опустилась на поместье Варг, как старое ватное одеяло — тяжелая, глухая, беззвездная. Осенний ветер, весь день терзавший голые ветви яблонь, наконец утих, и теперь тишина стояла такая, что я слышала, как потрескивают балки под крышей, остывая после дневного тепла, как шуршат мыши за обшивкой стен, как мерно капает вода из прохудившегося желоба где-то снаружи.

Спать не хотелось.

Я лежала в постели уже третий час, считала овец, считала долги, считала дни до конца фиктивной помолвки — ничего не помогало. Мысли крутились в голове, как белка в колесе, и все они были об одном. О ком? О Грраше.

После ярмарочного скандала прошло три дня. Кузнец Борг, к счастью, отделался легким сотрясением и жесточайшим похмельем, а когда протрезвел, был так пристыжен, что лично пришел в поместье извиняться. Я приняла извинения, но сковороду на видное место повесила — для напоминания. Грраш, разумеется, заметил и одобрил.

— Психологическое давление, — сказал он. — Эффективный инструмент. Согласно параграфу…

— Идите к демонам со своими параграфами, — ласково ответила я.

Он улыбнулся. Я уже почти привыкла к этой улыбке. Почти.

Но сейчас, в три часа ночи, лежа в темноте с открытыми глазами, я прокручивала в голове не улыбку. Я прокручивала его взгляд — тот самый, в проулке, когда он сказал: «Вы перевернули все мои расчеты». И его голос — низкий, спокойный, но с какой-то новой ноткой, которой я раньше не слышала. И то, как он стоял рядом, и запах сандала, и тепло…

Я села на кровати и сбросила одеяло. Хватит. Если я не могу уснуть, нет смысла валяться в постели и мучить себя бессмысленными мыслями. Спущусь в библиотеку, возьму какую-нибудь скучную книгу — по фитосанитарным нормам или по истории землепользования в приграничье — и через полчаса буду спать как младенец.

Библиотека поместья Варг была моей гордостью и моим проклятием. Гордостью, потому что собрание книг, начатое еще моим прадедом, насчитывало почти три сотни томов. Проклятием, потому что книги требовали ухода: их нужно было перекладывать от сырости, протирать от пыли, проверять на жучков. А еще, потому что я никак не могла заставить себя их продать, даже когда нечего было есть. Книги для Варгов всегда были чем-то большим, чем просто имущество. Они были памятью. Душой рода.

Я накинула старый шерстяной халат, нащупала ногами стоптанные тапки и выскользнула в коридор. Половицы скрипнули под ногами, но я знала, куда наступать, чтобы не шуметь — этот навык я отточила еще в детстве, когда тайком бегала на кухню за сладким.

В коридоре было темно и только тусклый лунный свет сочился сквозь пыльное окно в торце. Я шла босиком, держа тапки в руке, и чувствовала босыми ступнями холод старого дерева. Запах сырости здесь был сильнее — штукатурка на стенах пошла трещинами, и в них скапливалась влага. Надо бы заделать до зимы. Надо бы много чего сделать до зимы, но денег на это нет и, скорее всего, не будет. Если только…

Я отогнала мысли о деньгах. Не сейчас. Сейчас главное книга.

Дверь в библиотеку была приоткрыта.

Я остановилась. В щели между косяком и дверным полотном пробивался свет — теплый, дрожащий, явно свечной. Уна никогда не заходила в библиотеку по ночам. Да и вообще редко туда заходила — говорила, что от книжной пыли у нее закладывает нос.

Значит, там был он.

Я осторожно, на цыпочках, приблизилась к двери и заглянула в щель.

Библиотека поместья Варг была небольшой, но уютной — низкий потолок с деревянными балками, стеллажи до самого верха, заставленные книгами в кожаных переплетах, старое кресло с протертой обивкой, маленький столик у окна. Сейчас комната была освещена тремя свечами, расставленными по углам, и от этого казалась теплой и какой-то… интимной.

Грраш сидел в кресле у окна. Он был без сюртука — в одной рубашке, белой, с расстегнутым воротом. Рукава закатаны до локтей, обнажая предплечья — мускулистые, покрытые тонкой сеткой шрамов. Очки лежали на столике рядом с подсвечником. В руках он держал книгу — большую, старую, в темно-коричневом переплете с выцветшим тиснением.

И он читал. Вслух.

Я замерла. Его голос — тот самый, который я привыкла слышать сухим и официальным, — звучал совершенно иначе. Он был