Фантастика 2026-62 - Ал Коруд

– Ты уже говорил мне обратное, главком! – перебил его Пугачёв, треснув кулаком по подлокотнику трона.

– Врагу надо было дать полевое сражение, – ничтоже сумняшеся, принялся откровенно лгать Кутасов, – пусть даже оно закончилось нашим поражением, и поражением сокрушительным, что греха таить. Но теперь у врага не осталось сил, чтобы взять Москву с наскока или же взять в плотное кольцо осады. Мы не застрянем в столице, как поляки в шестьсот двенадцатом, ибо против них была вся земля русская, сейчас же сама земля русская – вся за вас, Пётр Фёдорович. Потому и с провиантом у нас проблем не будет.

– Ну что ж, главком, – выдохнул Пугачёв, – я снова поверю тебе. Но, сам понимаешь, это последний раз. – И добавил тихо, так что Кутасов едва услышал: – Для нас обоих.

Прохромав прочь из тронного зала, Кутасов сел в свой возок и направился к московским цейхгаузам. Непосредственно перед визитом к «народному царю» к нему заходил воентехник Муравьёв, заведовавший ими, и сообщил, что с Урала прибыл большой обоз. Правда, воентехник не успел толком объяснить, что именно было в том обозе. Именно поэтому Кутасов поспешил к цейхгаузам, он не особенно надеялся, что Кондрашов пришлёт ему некое чудо-оружие, однако с его помощью можно было надеяться отстоять Москву.

Резервная армия комкора Гвоздя, она же по совместительству, столичный гарнизон, была приведена в состояние боевой готовности. Круглые сутки дежурили на стенах кремля, последнего рубежа обороны, пластуны с длинными нарезными ружьями. Почти все они остались в Москве, ибо как рассудил перед выступлением Кутасов, от лёгкой пехоты будет больше толку при обороне города, нежели в полевом сражении, ведь они всё же сильно уступают в обученности суворовским егерям. Вместе с ними держать оборону стен должны были три ударных батальона Резервной армии, вооружённые против обыкновенного не мушкетами, а ручными мортирками. Оружие это было хоть и устаревшее, но практически незаменимое при отражении штурмов. Ведь довольно тяжело карабкаться по лестницам на высокие стены Московского кремля, когда на голову тебе сыплются, словно градины, небольшие ядрышки.

У цейхгаузов стоял двойной караул. Красноармейцы помогли Кутасову выбраться из возка, и отдали ему честь. К нему тут же подошёл Муравьёв, так и не поднявшийся в звании выше воентехника первого ранга, что его не особенно расстраивало. Он был профессиональным младшим командиром и в старший комсостав никогда не рвался.

– Ну, что прислал нам Кондрашов? – спросил у него Кутасов.

– Он там, у себя на Урале, сумел-таки сделать взрывчатку, – гордо, как будто сам принимал в этом участие, заявил Муравьёв, – и прислал нам две сотни ящиков в шашках и минах. Ну, и миномёты, само собой, тоже. Так что будет нам, чем встретить Суворова.

– Давайте поглядим на наши миномёты, товарищ воентехник, – кивнул Кутасов, вслед за Муравьёвым заходя в цейхгауз.

Внутри цейхгауза горели несколько керосиновых ламп, висящих под самым потолком, под которыми шла специальная длинная полка. Она почти полностью возможность исключала попадания горящего керосина на порох и взрывчатку. Однако сам факт наличия горящих ламп всегда нервировал Кутасова. Комбриг видел лишь однажды взрыв склада боеприпасов – и зрелище это врезалось в память его на всю жизнь. Ему совершенно не хотелось оказаться в эпицентре подобного взрыва.

– Вот они, – гордым жестом указал Муравьёв на ящики, внутри которых лежали мины. Самые обыкновенные с точки зрения военного двадцатого века – и почти чудо-оружие в веке осьмнадцатом. – Ну и миномёты к ним. Восемнадцать штук миномётов по сотне мин к каждой. Не бог весть что, но при обороне столицы пригодится всё, верно? Расставим миномёты на стенах и башнях Кремля – и поглядим ещё, как запоют тут эксплуататоры.

– Это не спасёт нас, воентехник, – покачал головой Кутасов, уж с ним-то он мог позволить себе быть честным до конца.

– Даст бог, первый штурм отобьём, – решительно настаивал Муравьёв, – а там посмотрим. Кондрашов с Урала не только мины с миномётами прислал. И техников, и инженеров, и химиков даже. Мины-то не пороховые, не думайте, товарищ комбриг. – Он по-прежнему звал его комбригом, среди пришельцев из будущего всё время бытовали старые звания. Даже когда их стало очень мало. – Кондрашов же сначала нитроглицерин получил, а после и динамит сделать смог. И техники с инженерами и химиками приехали химическую промышленность тут поднимать. Заводов, конечно, не построишь, однако химлаборатория в Университете-то есть. Реактивов тут, думаю, хватит на сотни и тысячи мин. А уж ста восьмидесяти миномётов нам вполне хватит, чтобы показать эксплуататорам, где раки зимуют.

– Красиво рисуешь, воентехник, – вздохнул Кутасов, – прямо как комиссар какой. Осталось нам только этот штурм отбить.

– Красиво – некрасиво, – пожал плечами Муравьёв, похоже, слегка обидевшийся на слова комбрига, – не знаю. Я не комиссар, я – воентехник. Не умею я красно да складно говорить, но вот ты меня выслушай, товарищ комбриг. Омелин там, при Вороньем лесе, жизнь свою дорого продал. Очень дорого. И каждый солдат, и комиссар в его армии тоже. А это значит, что и у врага нашего потери весьма велики. Придёт сюда армия Суворова весьма потрёпанной. А мы встретим их минным огнём, пускай попробуют взять Кремль! Да и на плотную осаду сил у них не хватит. Тем более что миномёты стреляют хоть и не слишком точно, но на большие дистанции, заставят вражескую артиллерию держаться на расстоянии. Разве что из мортир обстреливать нас смогут, а гаубицы мы на расстояние прицельного залпа не подпустим. Кондрашов прислал не ротные, а полковые миномёты. А уж когда они подкрепления подтянут, так мы к тому времени выпуск мин наладить сможем, в Университете или ещё где, и со ста восьмьюдесятью миномётами устроим эксплуататорам такую баню!

– Отлично, воентехник, – кивнул Кутасов, – просто отлично.

Он развернулся на костылях и вышел из цейхгауза.

«Народный царь» Пётр Фёдорович Романов, он же Емельян Иванович Пугачёв, бывший донской казак, георгиевский кавалер, ветеран Оттоманской кампании, стоял у открытого, не смотря на зиму окна. Никак не мог привыкнуть он к пышности кремлёвских палат, к собольему меху на кровати, к парсунам на стенах. Большую часть тех парсун он велел выкинуть, и место их заняли поясные портреты деятелей революции. Больше всего было его собственных парсун – в маршальском ли мундире с орденами Красного знамени и Красной звезды на груди или казачьем жупане с саблей на боку или даже в голштинском платье, их он не слишком любил, ведь