Фантастика 2026-62 - Ал Коруд

спрятался за спины ворвавшихся казаков, но тут неосмотрительно высунул голову из-за их плеч, видимо, хотел глянуть, отчего так долго не могут схватить Кутасова. И комбриг решился. Вскинул руку, прицелился, даже не замечая тянущихся к нему через стол рук, и нажал на курок. Маузер дёрнулся в последний раз – Голов схватился за голову. Но то ли рука Кутасова дрогнула, то ли Голову снова повезло, пуля рассекла ему кожу на лбу, не причинив особого вреда.

Кутасов не успел пожалеть об этом. Его скрутили быстро и жёстко, тут же принялись бить, неумело и жестоко. Едва насмерть не забили. Только Голов не дал убить его. И вот связанного собственным ремнём, избитого до полусмерти комбрига поволокли в темницу.

Темница эта была очень древняя. Настоящий каземат. Ведь он, наверное, помнил и стрелецких старшин, и сановных раскольников, и даже Малюту Скуратова. Камеры были крошечные – пять с половиной шагов, в углу нары, лежащие прямо на полу, чтобы заключённый не помер зимой от холода, и поганое ведро рядом с дверью. Кутасов часами лежал навзничь на нарах и глядел, как падают с потолка капельки воды. После побоев всё тело отчаянно болело, а от холода немели члены, он уже не чувствовал ни рук ни ног. За всё это время его совсем не кормили, лишь раз в сутки, как думал комбриг, мрачный человек выносил ведро и ставил пустое.

Лишь однажды заглянул в его камеру Голов.

– Привет, иуда, – усмехнулся Кутасов. – Не получил своих серебряников?

– Орловы со дня на день вступят в Москву, – ответил Голов. – Мясников уже выслал к ним гонцов с вестью о полной покорности.

– На что может рассчитывать этот лейб-казак? – удивился Кутасов. – Ему же Сибирь в самом лучшем случае грозит? Бессрочная каторга.

– Хоть на каторге, да живой, – заметил Голов, – я на это давил, когда уговаривал его перейти на свою сторону. А то ведь лейб-казаки преданы лично ему, тут бы без большой крови не обошлось. Этого мне не надо. Всё должно было пройти тихо и чинно, как и вышло. Красиво, ведь вышло, согласитесь, товарищ комбриг?

– Ты достойный ученик сукина сына Сластина, – ответил Кутасов. – Я ведь тебя из дерьма поднял, человеком сделал, от петли спас. И это вот твоя благодарность? – Он слабой рукой обвёл стенки своей камеры.

– Но ведь я не дал лейб-казакам убить вас, товарищ комбриг, – сказал Голов, – хотя после того, как чуть не два десятка отправили на тот свет, они готовы были вас на куски рвать. Да, кстати, славный пистоль у вас был, – добавил он, – похожий у Сластина нашли при обыске. Хорошая штука, удобная, только с барабаном каким-то, и патронов на него очень мало было. Около десятка штук, кажется, не помню уже. Я их все отстрелял из любопытства. Это где такие делают, а?

– Да не важно это, Голов, – Кутасов откинулся на нары, – ещё один маузер был у Омелина, но его, наверное, офицеры орловские разглядывают. Если нашли, конечно. А у Сластина не маузер был, а ревнаган, он к ним нездоровую страсть испытывал.

– Слова-то всё какие, – покачал головой Голов, – заграничные. Я-то, собственно, чего зашёл. Проведать вас хотел, а то узнал, что не кормят вас, товарищ комбриг, думал вы уже того, коней двинули. Но, гляжу, нет, живой. Крепкий вы человек, товарищ комбриг.

– Ты скользкий, как слизень, – не остался в долгу Кутасов. – Ещё, небось, в Тайную сыскных дел канцелярию без мыла влезешь.

– Это если карта мне хорошая ляжет, – как ни в чём не бывало, ответил Голов, – и ежели человек мне попадётся знающий. В общем, проведал я вас, товарищ комбриг, а теперь пора мне. Не скажу, что дел много, но и засиживаться в застенках не хочется, воспоминания дурные, сами понимаете.

Он зачем-то отдал честь и вышел из камеры. Через час Кутасову принесли еды. Но ещё раньше, едва шаги Голова стихли в коридоре, как в стену кто-то постучался.

– Это что там за аббат Фарриа? – громко спросил Кутасов.

– Ты чего лаешься не по-нашему, мил человек, – раздался с той стороны приглушённый голос. – Я твой царь, незаконно в темницу кинутый.

– Емельян Иваныч! – рассмеялся Кутасов, обрадовавшись отчего-то Пугачёву, как лучшему другу. – Тебя сюда кинули?! Я думал, тебе отдельную, царскую, камеру выделили. А тебя в общую, несправедливо получается!

– Это ты, чёрт зелёный! – вспылил на той стороне стены Пугачёв. – Бес поганый! Искуситель! Изыди! Пропади! Креста на тебе нет!

– Я не чёрт, Емельян Иваныч, – прервал его Кутасов, задумавшийся о том, что стенки в камерах, наверное, специально такие, чтобы говорить можно было. Вот болтают подельнички о делах своих тёмных, думая, что никто об их разговоре в застенках не прознает, а кому надо слушает. – Человек я, такой же, как ты, и крест есть на мне. Крещёный я по православному обычаю, ежели тебе интересно.

– А коли не чёрт, тогда кто? – неожиданно заинтересовался Пугачёв. – Ведь искусил ты меня, аки змий, толкнул на дело поганое.

– Можно подумать, что это я заставил тебя царём прикинуться, Емельян Иваныч, – даже рассмеялся Кутасов, – что без меня ты бы жил в Зимовейской или Есауловской, да детишек с жёнкой своей, Софьей Дмитриевной, в девичестве Недюжевой, десяток завёл?

– Ах ты ж чёрт зелёный! – заорал Пугачёв. – Ещё крещёным зовёшься, а всё про меня ведаешь! Да про супругу мою никто не ведал толком, даже Мясников, всё удивлялся, что за бабу я с собой таскаю! Попа сюда звать надобно! Святою водицей окропить тебя!

– Окропить помещение! – возопил дурным голосом Кутасов, рассмеялся от души, и его тут же скрутило от боли.

– Над церковью надсмехаешься, сатана! – бушевал за стенкой Пугачёв.

– Да брось ты, Емельян Иваныч, – отдышавшись, сказал Кутасов. – Говорю же, крещёный я, православный. Сколько помощи мы тебе оказали. Солдаты – не хуже суворовских чудо-богатырей. Пушки да мушкеты – таких ещё сто лет не будет, можешь мне поверить. Даже знамя голштинское достали, подлинное, между прочим, из Музея РККА. А ты меня чёртом честишь.

– Да пошёл ты со своими пушками да мушкетами! – Пугачёв принялся ругать его самыми скверными словами, какие знал. А потом вдруг спросил: – А ты, вообще, кто будешь?

– Комбриг Рабоче-крестьянской красной армии Владислав Кутасов, – представился тот, – награждён орденами Красного знамени и Красной звезды. Красное знамя за