Волны и джунгли - Джин Родман Вулф

– Не пора ли и нам открыть огонь, сударь?! – еще издали крикнул Римандо.

Я подошел к нему ближе и лишь после этого негромко сказал:

– Лейтенантам еще позволительно бегать, капитан. Капитану же следует идти.

– Так точно, сударь! – Остановившись, он вытянулся в струнку и отсалютовал. – Не пора ли нам открывать огонь, сударь?

– Вы взяли на прицел поле позади движущейся к нам пехоты, как я велел?

– Так точно, сударь!

– В таком случае открывай огонь, как только бегущая вражеская кавалерия отхлынет туда.

– Они уже там, сударь! – доложил Римандо, махнув рукой в сторону севера.

– Значит, пора. Открывай огонь.

Римандо развернулся и, крича на бегу, бросился к спрятанной в стоге сена пушке, но как бы быстро он ни бежал, мне показалось, что грохот выстрела прозвучал лишь долгое-долгое время спустя. От первого выстрела сено немедля вспыхнуло, так что половине расчета пришлось гасить пожар, пока огонь не добрался до боеприпасов, оставив при орудии только наводчика да заряжающего.

Вскоре после этого заговорила и пушка, спрятанная в амбаре: похоже, ее наводчик, услышав выстрел первой, еще раз проверил направление и угол прицеливания, прежде чем дернуть спусковой шнур. Спустя еще миг громыхнула пушка, укрытая в лесу у реки, самая большая и установленная дальше всех, да столь басовито, что мне показалось, будто я чувствую дрожь земли под ногами.

После я перестал примечать, какая из пушек когда палит по врагу и которая наносит силам противника наибольший урон. Инклито послал на дерево перед домом офицера, чтоб тот подавал оттуда сигналы касательно сих вопросов при помощи черного с желтым флага на древке, но я, хотя мне загодя объяснили, что означают два взмаха над головой, что – четыре отмашки вниз, а что – все прочее, успел благополучно забыть большую часть условных сигналов. Что б ни сигналил дозорный, наши снаряды рвались среди врагов, вонзаясь в каменистую почву и поднимая ввысь фонтаны охряной пыли пополам со щебенкой, казавшиеся мне, поспешившему к цепи женщин и стариков вдоль стен из мешков с землей, совсем крохотными, но, несомненно, несшие гибель тысячам перепуганных сольдовских штурмовиков и сотням обезумевшим от ужаса лошадей.

– Бух… опять бух, – пробормотал Орев.

– С виду неплохо! Не так ли, мастер Инканто? – широко улыбнувшись, окликнула меня крепко сложенная, плечистая девушка.

– Хочешь не хочешь, а кавалерию нужно уничтожить, прежде чем они отважатся на вторую попытку, – кивнув, ответил я столь же серьезно, как отвечал бы Инклито.

– Ну да, теперь-то они, наверное, знают обо всех наших хитростях.

– Именно, а фейерверки у нас, надо думать, уже на исходе.

Разговаривая с ней, я прикидывал, сумею ли перебраться за ее стену, и вспомнил, как лез через баррикаду Маттака на Золотой, однако на той стороне меня поджидал вовсе не предупредительный душегуб в чине сержанта, готовый подать мне руку, а всего-навсего глубокий ров, полный снега.

– Мы победили! – воскликнула еще одна из женщин.

– Пока нет, – покачав головой, сурово сдвинув брови, возразил я, – но победим непременно.

Лежавшие у подножья стены трупы казались чем-то наподобие призраков. Убитые женщины, не мигая, взирали в небо; седые (вернее, белые) бороды стариков алели на фоне снега, окрашенные их собственной кровью. Некогда Чистик вывесил за окно камеры Хузгадо нижнюю рубаху, но та нижняя рубаха была так же красна, как бороды стариков, а на мне не имелось никакой – ни красной, ни белой, хотя в столь холодный ветреный день шерстяное исподнее мне очень бы пригодилось.

– Они же снова на нас пойдут, верно? – заметила еще одна женщина, со стянутыми белым лоскутом волосами, стоявшая возле дощатого ящика с патронами к пулевым ружьям.

Я велел ей отдать мне лоскут, привязал его к посоху и направился к краю стены, туда, где мы, по настоянию Сфидо, оставили узкий проход между стенами и рвами.

– Тебя же пристрелят! – крикнул кто-то (кажется, первая из женщин, с которыми я разговаривал) мне вслед.

– Бух – нет, – забеспокоился Орев.

Казалось, каждый новый шаг дается труднее прежнего. Дойдя до намеченной со стены на глаз середины, я понял, что просчитался, и боязливо, шаг за шажком, двинулся дальше, размахивая белым флагом в знак одного и только одного намерения. Взмах, еще взмах, еще… Не то ли же самое чувствовала майтера Мрамор, пока я, укрывшийся в относительно безопасном месте, глядел вслед ей, твердым шагом приближавшейся к вилле Крови?

– Да, у меня же в кармане новый глаз для нее лежит, – сообщил я Ореву. – Ну, для майтеры Мрамор. Надеюсь, майтеру Мрамор ты помнишь?

– Железная девочка.

– Именно. Именно. Если меня убьют, придется тебе новый глаз ей отнести. Вот этот, видишь?

Вынув глаз из кармана, я показал его Ореву.

– Человек… идти, – каркнул он. – Стр-релять – нет.

Действительно, навстречу нам шагал полковник Терцо, вместо белого флага державший в руке иглострел.

– Вы, не щадя, убиваете и наших людей, и коней, – сказал он.

– Мы с радостью прекратим, – виновато, словно оправдываясь, заверил его я, – как только вы предоставите к сему хоть какой-нибудь повод.

– Мне следовало бы пристрелить тебя на месте!

– Ну это мне не впервой…

Ответ этот поразил Терцо куда сильней, чем я думал: ствол иглострела в его руке задрожал, а лицо заметно (хотя нас еще разделяло изрядное расстояние) побледнело.

Остановился я лишь после того, как мы оказались лицом к лицу, будто пара приятелей, беседующих посреди улицы. Здесь грохот рвущихся снарядов сделался гораздо громче, а выстрелы тяжелых пушек, выпускавших их один за другим, наоборот, поутихли, обернулись чем-то наподобие далекого грома, но я, склонив голову на сторону, внимал пению Взморник, доносившемуся из-за моря сюда, в царство сухой стерни, дыма и смерти.

– Сюда меня выслал не дюко, – зло прорычал Терцо. – Не дюко и не генерал Морелло. Я пришел сам, из дружеских чувств к тебе.

Я кивнул в знак благодарности.

– Ты, в нарушение законов войны, вывел артиллерию за пределы поселения. Попадешь в плен – будешь расстрелян, и я счел долгом предупредить тебя об этом.

– Я и не знал о существовании подобных законов, – признался я. – Где же они записаны и в каких судах признаны?

– О них всем известно!

– То есть ты ищешь некий благовидный предлог для расстрела пленных, с которыми хочешь покончить. И, видимо, поступаешь так далеко не впервые.

– Инканто, в течение часа мы снова ударим по вам, и вы… – Оборвав фразу, он воззрился на меня в изумлении: – Ты вправду слышишь такое, чего не слышу я?

– Песня… петь, – подсказал