Волны и джунгли - Джин Родман Вулф

– Не хотелось бы мне, чтоб они это слышали, – пояснил дюко. – Ни к чему им. Совсем ни к чему. Да, подобные вещи более не важны, однако гордость я сохранил, хотя с радостью избавился бы от нее раз и навсегда.

– Бедняга! – посочувствовал ему Орев.

Дюко кивнул на него.

– Вот она, основная причина того, что все вокруг считают тебя, мастер Инканто, могущественным волшебником. Говорящая птица, да еще умение являться в чужие сны, как в тот, мой, и ее с собой приносить. В Круговороте подобных ей говорящих птиц не имелось, да и здесь их навряд ли много.

Пришлось объяснить, что Орев прибыл сюда именно из Круговорота, в точности как и я сам.

– Пусть так, но в Грандечитте о таких даже не слышали, это уж точно. Перед тем как твоя птица отвлекла нас, я собирался сказать, что в ложной памяти, полученной от Паса, хранились воспоминания об одном окончательном поражении… однако довольно. Довольно валить на него собственные оплошности.

С этим он надолго умолк, задумался, потирая массивный подбородок. Высоколобый, широкоплечий, с отчетливо очерченной переносицей под густыми черными бровями… пожалуй, такой человек уж точно не опустится до объяснения собственных промахов внешним влиянием!

– Я доверился Морелло. Отправился усмирять Ольмо, а его оставил здесь. Он говорил, что знает ваших людей и понимает, на что вы способны. Командиры у них, говорил, изрядно умны. Начнем хитрить, юлить, маневрировать – только спасибо скажут. Фехтовать с ними можно хоть целый день, и все без толку, но если пойти в лоб – молот, клещи, наковальня – сломим, уверял он… – Хмыкнув, дюко негромко горько рассмеялся. – Однако вы не сломались, и я должен был это предвидеть.

Я заметил, что генерал Морелло пробовал обойти нас с фланга.

– Да, но в открытую. Напоказ, рассчитывая вас напугать. И один Пас знает, что подумал, увидев, как твои бойцы, встречавшие нашу конницу редкой, растянутой цепью, не дрогнули, открыли стрельбу! Наверное, что это ты их заколдовал! – Вновь невеселый смех. – А Терцо ты внушаешь подлинный ужас. Любой разговор с тобой для него – мука мученическая… впрочем, это ты, должно быть, заметил сам.

– Бедняга! – сочувственно пробормотал Орев.

– Вот! Слышал? – На миг мне подумалось, что дюко Ригольо вот-вот заулыбается. – Сообразительная у тебя птица, мастер Инканто! Некто всегда побеждает, а значит, некто другой проигрывает, а он знай себе повторяет: «бедняга, бедняга», и забивать голову нашей беседой ему ни к чему. Эй, птичка, скажи еще раз: «бедняга».

– Нет. Нет.

– Вот! Еще расхожее выражение на любой случай. Однако… о чем, бишь, мы?

Я ответил, что рад буду побеседовать с ним о любом предмете, какой ему только захочется обсудить, поскольку сам факт сей беседы для меня – великая честь.

– Тогда давай поразмыслим о целесообразном: не стоит ли подбросить в костер еще хвороста? Я бы, буде ты так распорядишься, подбросил. Пусть даже поневоле. Однако спутанному по рукам и ногам, будто лошадь… уверен, мое положение ты понимаешь вполне.

– Бедняга!

Подбросив в костер хвороста, я снова поднес к его губам бутылку с вином, и он, надолго припав к горлышку, ухитрился утереть губы о ворот плаща.

– Благодарю. Ты крайне любезен. Знаешь ведь: именовать меня «Твое Великолепие» более незачем. К примеру, твой брат об этом даже не вспоминает.

– Инклито горд собственной невоспитанностью, – объяснил я, – и, сдается мне, вполне мог обращаться к тебе попросту «Ригольо», даже когда ты сидел на троне: подобное вполне в его характере… ну а сейчас, если и назвал бы тебя прежним титулом, то не иначе как с намерением оскорбить.

– То есть ему хватает порядочности не опускаться до оскорблений в адрес того, кто вот-вот распрощается с жизнью? Подобное встречается куда реже, чем можно подумать. Я ведь прекрасно понимаю: он мог бы попросту расстрелять меня.

– Р-резать – нет, – встревожился Орев.

– Полагаю, тебя будет судить Корпо, но смертный приговор… по-моему, вряд ли.

Дюко уныло покачал головой:

– У них нет выбора. Конечно, к власти я после всего этого уже не вернусь, и тем не менее. Тем не менее. Вдобавок уж Пасу-то ведомо… – Тут он умолк, оборвав мысль на середине. – Это ведь Пас, верно? Он у нас над богами главный?

– Нет, Твое Великолепие. По крайней мере, я так не считаю.

– Бедняга!

– Что, за живое задел? Ладно, давай о другом. Слышал, ты называешь меня «дюко Ригольо». Но к сему времени-то тебе наверняка должно было прийти в голову, что имени «Ригольо» мне изначально, сразу же после рождения, дать никак не могли!

Подобного мне в голову не приходило, в чем я и признался без околичностей.

– Звали меня Роджером. По крайней мере, так было напечатано на моем цилиндре. Роджер. Пусть и на камне так высекут, если, конечно, не пожалеют для меня камня.

Я вновь повторил, что у Бланко нет веских причин лишать его жизни.

– И тем не менее хотелось бы, если тебе удастся это устроить. Там, конечно, напишут «дюко Ригольо», и ладно, ничего страшного, но мне бы хотелось, чтоб где-нибудь приписали «Роджер». Если не трудно.

На этом дюко снова надолго умолк, с головой уйдя в размышления, но наконец встряхнулся, вскинул голову и продолжал:

– Ригольо меня называла одна знакомая, а за ней и остальные со временем подхватили. А знаешь, как я сделался дюко?

– Я полагал, Твое Великолепие каким-то манером выбрали в правители поселенцы, – ответил я.

– Дома, в Круговороте, они привыкли жить под властью дюко. Дюко всей Грандечитты. И рады были – по крайней мере на словах – избавиться от его гнета. Вот только сами собой управлять не умели. Даже не представляли, с какого конца взяться за дело. Имя «Ригольо» мне не нравилось вовсе, и посему я начал называть себя «дюко». Одному не понравилось – в зубы ему и с ног долой. Двух дней не прошло, как вокруг меня собралось с полдюжины парней помоложе, готовых любому за меня в зубы дать.

– Понимаю.

– Тогда взялся я улаживать споры. Если ты мне друг, значит, прав. Нет – решу дело в пользу слабой стороны, а тебе велю голову отрубить, если повод найду. Пара месяцев, и все в поселении сделались верными моими сторонниками.

Я, кивнув, сделал кое-какую зарубку в памяти.

– А Паса, или как там его звали, я помню великолепно. Он ведь проделывал почти то же самое, только в куда более крупном масштабе. Вставал на сторону друзей, в войнах слабых стран с сильными обычно поддерживал слабых, а дважды